Дикие побеги Владимир Колыхалов

У нас вы можете скачать книгу Дикие побеги Владимир Колыхалов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

А атмосфера на прииске нездоровая, люди развращены, живут по принципу: Второстепенные же действующие лица очерчены хотя и кратко, но достаточно резко, и потому они тоже запоминаются. Вот как сказано, например, про подростка-сироту Игорька, который только что вышел из конторы, где его отказались принять на работу на драге.

В центре повествования подросток Максимка Сараев из глухого Нарымского края. В романе нет какого-то узлового конфликта, столкновения, просто тянется цепочка событий, сцен, картин, и от страницы к странице развертывается перед читателем трудная сиротская судьба Максимки. Из дома в дом, из деревни в деревню ведет эта судьба Максимку Сараева по Нарымскому краю, по военному лихолетью, по жизни; познает он и мир могучей сибирской природы, и мир человеческий.

Многократно переизданный роман в году был удостоен премии имени Николая Островского. Не оставляет Владимир Колыхалов и жанр путевого очерка. Это настоящий гимн нарымской, сибирской земле, гимн родной природе. Лирический герой Колыхалова находит в этом неласковом, таежно-болотистом крае столько поэзии!

Но, вернувшись в родные места, писатель не может не видеть больших перемен, происходящих в крае. Ведь именно здесь, в Нарыме, в Васюганье, в Приобье геологами открыты месторождения нефти, и уже начинается их освоение. Уже на пристанях, на баржах и теплоходах, в поселках и в тайге появилось много пришлых людей.

И как же к этому невиданному нашествию новых людей и техники относятся коренные жители? Вот первый вопрос, который задает себе лирический герой Владимира Колыхалова. К этой теме, к непростой диалектике отношений старой и новой Сибири Колыхалов еще не раз обратится в своих произведениях. Еще когда учился в Томске, в техникуме, потянуло его к журналистике, сотрудничал в молодежной газете, на радио; затем, уже на Дальнем Востоке, занялся журналистским делом всерьез, семь лет проработал корреспондентом на радио и в газетах, писал очерки и рассказы.

Почти все эти ранние очерки, рассказы и повести посвящены теме освоения природных богатств Дальнего Востока. Ведь именно тогда, в е годы, начиналось "великое движение на Восток": Именно в те годы начинались многие великие стройки, геологи одно за другим открывали в Сибири месторождения нефти и газа, меди и железной руды, каменного и бурого угля. Романтика великих строек и геологическая романтика хлынули на газетные полосы и на страницы книг. Вот и молодой начинающий писатель Владимир Колыхалов устроился рабочим в геологический отряд, ведущий разведку золота.

А впечатления от этой экспедиции оформились позже в очерковую повесть "Ближний Север" Благовещенск, Повесть во многом еще ученическая, повествование у молодого прозаика обрывочное, калейдоскопичное, в авторе явно преобладает еще "газетчик".

Однако уже в "Ближнем Севере" местами чувствуется рука будущего мастера прозы. Они покрыты туманными шапками - белыми, пухлыми, будто над ними взорвали порох и дым еще не успел рассеяться".

Всего несколько слов, казалось бы, а перед нами, читателями, словно стоящими где-нибудь на горном перевале, открывается целая картина, целая таежная панорама. В повести "Идти одному запрещаю" Хабаровск, рассказывается о геологической экспедиции, ведущей разведку слюдяных жил.

Те же, вроде бы, что и в повести "Ближний Север", геологи, взрывники, радисты, рабочие-канавщики, однако здесь уже нет той калейдоскопичности, той скорописи, которые чувствовались в "Ближнем Севере". Тут уже автор более пристально всматривается в своих героев, в их нелегкий труд, более яркими, впечатляющими становятся описания природы, тайги.

И сразу река осеребрилась на перекате, зеркальный глянец лег на воду заливчика, холодно заблестели мокрые камни". Как тут все зримо, динамично! Думается, что уже в этих ранних повестях, и особенно в повести "Идти одному запрещаю", Владимир Колыхалов ставил перед собою задачу, которой суждено стать основной, "сквозной" задачей всего последующего творчества его - отобразить красоту и богатство родной сибирской земли и жизнь труженика-сибиряка на этой земле.

Таким замечательным тружеником показан, например, драгер Илья Хрустов в повести "Скажи в глаза все" из книги "Ночь, полная шорохов", изданной в Хабаровске в году при переиздании в году в Западно-Сибирском книжном издательстве в книге "Старыми тропами" повесть названа "За сопками". Илья Хрустов рос в детдоме, воевал, был старателем, потом окончил курсы драгеров и сел за рычаги к пульту управления сложной машины - драги.

Отец улыбается, мальчик смеётся, а мать говорит что-то ласковое и ворчливое: Из трубы их дома идёт дым, и так много, и такой он чёрный, смолёвый, что кажется это от него и небо такое мглистое, дымное. И тучи, наверно, оттого и собираются, что много везде печей топится. Жужжит пила, на снег, на валенки отцу с матерью брызжут опилки струйками, струйками: Долго сидел так Максим, оглянулся позади него, на низкой голой берёзке, лепятся белые курочки. Они близко, и мальчик тянет к ним руку, показывает отцу: Он отложил пилу и в двери: Максим догадывается, что отец побежал за ружьём и будет сейчас стрелять.

Мать берёт сына в охапку. И мать унесла мальчика в избу. Дома он не успел разреветься, как бухнуло, прокатилось гулом по лесу, по всему Кандин-Бору. Скоро вошёл отец, в руках он нёс трёх куропаток, у них были чёрные глазки и чёрные клювики, а сами они казались белее снега.

После случая с куропатками Максим многое начинает помнить. Помнит он вьюги, бураны, когда страшно выло в трубе, шебарчало под окнами, шумела, трещала тайга, и мальчик думал, что это ходят по лесу медведи и заламывают сучки.

В буранные дни отец болел. Отец у него мальчик теперь уже знал по рассказам воевал с белыми, служил в кавалерии, дрался шашкой, и ноги у него были порубаны. В непогоду они начинали ныть, и он Откроет дверцу, подставит огню голые ноги, а рубцы на них синие, глубокие, затянутые кожицей-плёнкой.

А ещё отец был контужен: Он долго лежал на поле, пока его не нашли санитары. Санитары унесли отца в госпиталь, там он болел, его лечили. После этого отец стал плохо слышать И теперь слышит неважно, часто что-нибудь переспра шивает. Это к слову про тетерева. В тайге все знают, что тетерев совсем не глухой: Тетеревов надо скрадывать осторожно. О тех прошлых далёких годах у отца осталась память: Какойто художник в полку нарисовал отца после боя На картинке отец молодой, в будёновке, через плечо ремень.

Усы у отца густые, размашистые, глаза блестящие, смелые. Раньше к отцу приходили люди: Он не пил водки и не курил. И теперь он не пьёт и не курит, а остяк Анфим, который и пьёт, и курит, поначалу, как поселились Сараевы в Пыжино, дивился-дивился этому, да перестал. Только Костя Щепёткин, пропойца, отца иногда подковыривает, да отец на него, ветродуя, внимания не обращает.

В доме Сараевых на Кандин-Боре бывало весело, бывало грустно. Мальчик подрастал, отец удивлялся его любопытству и, когда бывал в настроении, рассказывал ему про разных зверей, про жаркие страны, про звёзды, про Тунгусский метеорит. И вот однажды отца увезли с Кандин-Бора сердитые люди. Они что-то искали в доме кругом, следили мокрыми непросушенными пимами.

Мать заплакала, взяла на руки Максима и ушла с ним к соседям. Отца не было год или больше. Потом он неожиданно появился на Кандин-Боре. Мать бросилась к нему с радостью, со слезами. Он был усталый, худой, молчал, о чём-то тяжело думая, и на все вопросы сына и матери отвечал одним словом: Мне бы вот сил набраться Они сдали казённый леспромхозовский дом и перебрались в Пыжино, к остякам, где Егора Сараева поставили лесником.

И вот он уехал рыбачить на Окунёвое. Уехал, и нет его Дождь так и не разошёлся, и гром громыхал где-то уже вдали, за кедрачами. Но ветер рвался холодный, сырой, напоённый парами полой вешней воды. Ветер гнал огромные волны по всему розливищу. Они злобно шипели, забегая далеко по пологому берегу, перехлёстываясь через головастые чёрные кочки. Свистела где-то пустая бутылка, и от этого звука Максим колюче поёживался. Мать часто дышала, поскрипывал расшатанный топчан: Максим прижался сильнее щекой к подушке, засопел носом.

Холодно, проговорила мать как бы сама с собой, печку бы затопить. Максим и на этот раз не отозвался. Тогда мать поднялась, постанывая, нащупала на припечке спички, достала лучины.

Слышно было, как она слабо ломает их по одной через ко лено. Тени задвигались, ожили странные, серые существа. Загудела печка, весело замигала шестью оконцами-прорезями на поддувале. И под этот приятный гул, под живое мигание огня мальчик крепко заснул Старый обласок у него рассохся, растрескался, борта вышаркались, облупились.

Смолить и стягивать их стальной проволокой было уже ни к чему. Тот осокорь, что Анфим повалил, был в полтора обхвата. Он обшкурил его и начал долбить теслом. Летела белая с жел- Долбил Анфим с прилежанием, за делом даже курить забывал. Захаживал к нему в это время на остров лесник Егорша Сараев, приходил с палкой, прихрамывая, умными глазами следил за ловкими Анфимовыми руками, притулившись бочком к дереву.

На острове ещё лежал снег небольшими клочками, а на солнцепёке уже плавились лужи, разлившись по острым тонким листьям вётел и осокорей. Не перепревший лист мягко устилал землю, не шуршал под ногами, а чавкал с отсыриной. Верхняя губа его поднялась, открывая длинные жёлтые зубы.

Лесник сам разложил костёр, пока Анфим зачищал у обласка нос стамеской. Долблёнку протягивали над огнём, от жара она распухала в бортах. Анфим быстро вставлял распорки, и оттого, что работа выходила у них хорошо, часто пощёлкивал языком, узил глаза, усмехался. Они прокоптились дымом с Егоршей Сараевым, не тем смолевым дымом, что бывает от сосны или кедра, а горьковатым осиновым. От обоих пахло предбанником. Распаренный обласок Анфим просушил, просмолил ему нужна была лёгкая лодка: Едет сейчас Анфим и радуется: И ходкая лодка, и не вертлявая: Анфим сидит, подобрав под себя ноги.

Спина покатая, голова ушла в плечи, весло тихо, без плеска опускается в воду. В обласке перед ним ружьё. Нос долблёнки поднят, задрался кверху, а чтобы вовсе Анфима не было видно, остяк набросал на нос обласка веток талины, прикрылся: Дорогой Анфим бросил четыре сетки: Анфим выехал поздно, и к вечеру только приплыл к Усть- Ямам, переночевал там в заброшенном старом бараке.

На Усть-Ямах летом никто не жил, зато зимой собиралось отовсюду много народу, начинались лесозаготовки. От Усть-Ям до Окунёвого озера близко, и Анфим шибко не беспокоился. Вода кругом вспучивалась до самого неба. По колено в воде стоял молодой тальник. Во множестве всюду носились утки.

Ещё грести надо было до Окунёвого, а он уже всматривался: Запахнет дымом запахнет живым человеком. Всматривался Анфим, вытягивал шею, перекидывал быстрым движением на голове кепку с полуоторванным козырьком. Нет, не видать дыма, и дымом не пахнет, сколько ни хватай носом воздух.

Нюх у Анфима как у собаки, и по воде дым далеко слышно учуял бы. Наверно, Егорша Сараев с Окунёвого перебрался в другое место. А может и так быть, что Егорша, лесник, домой уже едет, где-нибудь за кустом проскочил, не заметил Анфима.

И так, и этак думал Анфим, напрягая до рези глаза, раздувая широкие ноздри. Он с трудом пропихался в прибрежные заросли, залитые водой. Обласок сновал меж кустов, низкие ветви талины и краснопрутника царапали остяка по спине, цеплялись за кепку, за ворот.

Под обласком всплёскивали крупные щуки, уходили от него стрелами, оставляя косые дорожки. Мало-помалу подобрался Анфим к островку суши, на котором стояла старая карамушка.

Сама карамушка была до удивительности черна, и земля вокруг неё чернела горелым от выжженной недавно травы. И вода вкруг острова тоже отливала жирной, мрачной, смоляной чернотой Егорша, лесник, уезжал на обласке, но здесь нигде обласка не было видно. Анфим пристал к бережку, заступил в мелкую чёрную воду, постоял, закурил и, подтянув долблёнку, в смутной тревоге направился к чёрному срубу. Дверь тяжело, с плачем, откинулась внутрь, лицо остяка покрыла липкая паутина, и спёртый воздух сырого подвала, плесени, вони шибанул в нос.

На нарах, вытянув длинные ноги, накрытый ветхим суконным пальто, лежал Егорша Сараев. Бледный свет падал в узкую прорезь оконца, освещал низкое изголовье, чёрный котелок на широкой, щербатой от топора, чурке, ложку, нож и патронташ на деревянном гвозде. Под нары, вытянув морду, пробежала крыса, сверкнув холодным, злым глазом.

У остывшей печки-жестянки лежали дрова, кусок бересты и кучка стреляных гильз. Нога его поскользнулась на грязной сырой плахе, и он упал на колено, зацепившись вторым броднем за щербатый порожек.

Егорша, ты спишь, али дремлешь, али помер совсем? И нары вслед за ним дёрнулись. И шевельнулся человек, лесник Егорша Сараев. Анфим откинул грязный суконный рукав На него смотрело слепыми глазами лицо мертвеца заросшее, с большим посиневшим носом, оскаленными зубами.

Анфим тоже оскалил зубы, верхняя губа его по привычке приподнялась, оттопырилась. Свистящий собственный шёпот заставил вздрогнуть Анфима. Как баба твоя теперь плакать будет, как будет Максимша реветь Однако и сын у тебя народился, совсем кутёнок Анфим сопел, в носу у него стало мокро. Он высморкался в ладонь, поморгал узенькими глазами, потёр себе лоб, словно хотел разгладить горестные морщины.

Кто варнаков твоих будет кормить? Куды везти тут хоронить надо Могилу он вырубил в мёрзлой ещё земле топором. Измучился, испотел Анфим, на руках от неудобства работы волдыри кровавые вздулись И вспомнил тот сон, что дважды ему приснился: Хотелось Анфиму лечь отдохнуть, голод сосал желудок, но страх был сильнее усталости, голода. Теперь ночевать одному в этой карамушке и под ножом бы его никто не заставил. Розовый свет заката ложился на воду.

Анфим спихнул обласок, бросил последний взгляд на чёрное зимовье-карамушку, на чёрную жирную воду, сел в свою новенькую долблёнку и быстро-быстро стал взмахивать лёгким веслом. На заливные луга половодье нагнало мелкие сучья, коряжник, кору, щепу сор, словом. Да на сора, паря, траву косить. Зазеленели соры травой, пока негустой, редкой, но к лету везде здесь вымахает травища в пояс. Мягкий пырей, душистый белоголовник, густой, переплётенный визиль и множество всяких других трав и цветов покроют безбрежные обские дали.

Поляжет трава под косами, встанут стога, зароды, разбегутся приземистые копёшки по выкошенным гривам. Но сейчас не об этом пока забота в Пыжино: Уходит вода, а болиндера-катера нет как не было. Нету болиндера с чёрным смолёным паузком, на котором каждую весну везли сюда хлеб с солью, чай с сахаром, одёжку, обувку, снасти рыбацкие и припасы охотникам.

Не видно болиндера, сколь ни гляди, не слышно его захлёбистого чихания. Не летят из белой трубы с красным ободом синие кольца дыма, не тают в голубом тёплом небе. Люди серчают, поругивают нерасторопных начальников: Пошто муку не везут? И хотя у каждого в доме есть и картошка, и рыба, и варенье из старых запасов, стонут, вздыхают уже: Андрон собрался на обласке в районный центр Каргасок ехать себе харчишек промыслить и Арине Сараевой с пацанами. Собрался да всё поджидал Анфима с Егоршей.

А он, Анфим, как уплыл, так пятые сутки нет. И что его носит холера? Не дождался бондарь Анфима, уехал с сомнениями и тревогой в сердце Голодный Максим с утра начинает мать изводить: А она его гонит: Пойди по людям покормят. Мне тебе нечего дать. У Мыльжиных старшие братья ездят стрелять уток, иногда хорошо привозят: Анна, Анфимова баба, стала сердитая: Разбегутся они по углам, притихнут, ловят сплюснутыми носами запах вкусного варева, что поднимается с паром из огромного чугуна.

Максим частенько смотрит теперь с порога, как едят у остяков утятину, глотает слюни и мучается. Сесть бы тоже к столу, но его, чужака, приглашают всё реже. Пантискина мать уж не так ласкова, как прежде была, поглядывает на него искоса, только не скажет: Максим всё понимает, он не дурак, но уходить из остяцкого дома ему не хочется: И ещё Максим знает: Давно Пантиска поглядывает на дружка своего: Пантиска осмеливается и спрашивает: Мамка, дам ему крылышко? Анна попыхтывает, молчит, возится там у печки: Пантиска решает, что можно дать.

Максим, не раздумывая, хватает горячее мясо и, обжигаясь, кусает, проглатывает. И тонкую косточку не выбрасывает: Эх, почему же раньше ни утки, ни глухари, ни рябчики не казались ему такими, как это утиное крылышко?

А сколько их отец добывал, и мать жарила и тушила мясо целыми латками, с лавровым листом и перцем Из-за стола выскакивают черноголовые остячата. У стола машут хвостами-кренделями поджарые собаки: На собаках топорщится шерсть. Псы ворчат, уже готовые броситься в драку. А кто за вас рожи будет крестить? Ох и сердитая стала Анфимова баба.

Под горячую руку не суйся! Остячата крестятся на заплесневелые, купоросно-зелёные образа, облизывая жирные губы. За ними встаёт и Максим. Он замахивается на свой лоб робко, он никогда не молился до этого, но понимает, что сейчас надо. Иначе строгая тётка Анна и кости в другой раз не даст. Пантиска трёт конопатый нос: И, только мать отвернулась, шепчет Максиму: Они убегают, и первым делом Максим его спрашивает: Ты разве взаправду в боженьку веришь? Мать говорит, что Бог всё видит и слышит. И моя мамка так же.

Только отец с ней за это знаешь как сильно ругался? И тятька мой следом за ним поехал, и тоже нету. Не ври, папка не пропадёт: А вон и тятька едет, спокойно, как ни в чём не бывало, сказал Пантиска.

Только глаза заблестели, как у зверушки. Твоего не видать, затряс головой остячонок. Егорша, поди что, дорогой отстал: Они понеслись к берегу, расшлёпывая босыми ногами грязь. Анфим показался им хмурым, сердитым. Изо рта у него торчала толстая, в палец, самокрутка. Он сосал её, сплёвывая, и молчал. Один его глаз был закрыт, другой смотрел куда-то мимо ребят, через их головы, в согру.

И Максим, и Пантиска каждый для себя решили, что Анфим ждёт кого-то с той стороны, куда он смотрит. Но со стороны согры никто не появлялся. Ты чо, тятька, долго так был? Каргасок ездил, большой начальник искал, не сразу сказал Анфим. Заодно и муку, паря А вчерася туда дядя Андрон подался, проговорил Максим. Он тебе там не встрелся? Не попадался он мне, Максимша, не видел Анфим нагнулся голяшки у бродней подтягивать стал, сыромятные ремешки перевязывать Пантиска, сказал погодя Анфим, не вынимая изо рта самокрутки, дуй домой за ведёрками, да выбери рыбу из обласка.

Анфим взял с кормы два ружья: Максим сразу узнал отцово ружьё. Потом Анфим стал вытаскивать из обласка уток. Папка прислал, что ли? Анфим Мыльжин посопел, выплюнул в воду окурок, заступил броднем на край обласка и быстрыми маленькими подхватами вычерпал воду со дна веслом.

В обласке, отгороженная широкой доской, блестела на солнце рыба. Молчанием своим Анфим тревожил Максима, и мальчик опять спросил у него про ружьё и про уток.

Твои утки, тебе настрелял Варить с матерью будешь. Поди, всю дорогу ехал уток тебе стрелял Отец твой много патронов оставил. А сам-то он где же? Или он вовсе про нас забыл? Анфим передвинул узенькие глаза в сторону. Обласок унесло, Егорша без обласка долго сидел Ты, паря, вот так сирота. Остяк прошёлся, хромая, вокруг своей лодки. Толкай с кормы, пособляй-ка! На сухом обласок опрокинули, затолкали весло под него, взяли мокрые, все в чешуе, перепутанные частушки.

По спине Анфиму на бродни стекала вода, стучали, раскачиваясь, кибасья-грузила. Всё стало как в серый ненастный день, когда нету ни птичьего щебета, ни звона жучков в весёлой траве, когда хлещет с неба вода и сороки кричат над согрой, мокрые, с чёрными, злыми глазами. Остяк опустил мальчику на макушку горбатую мокрую руку, пошевелил тонкими пальцами.

Разве во сне, Максимша Ты, паря-холера, вот чо Мыльжин Анфим хошь хромой, хошь рябой, да не страшный. Рыбу поймам, утку убьём вместе съедим Арина, узнав обо всём, съехала по ступенькам крыльца, зарылась лицом в колени. Чем мы тебя прогневили? Максим не плакал, только нахохлился и серым комочком сидел на крыльце. Анна отвела мать в карамушку, перекрестилась в передний угол. Вытряхнула из берестяной коробки на стол пригоршню сухарей. Утро Солнце в оконце, Я на порог.

Сколько тропинок, Сколько дорог! Сколько деревьев, Сколько кустов, Пташек, букашек, Трав и цветов! Меня вокруг все отвлекает, И все мне чем-нибудь мешают, Я ничего не понимаю Без тебя я так скучаю! Слова уносит ветер, их забудешь О счастье, о любви ты не кричи,. Владимир Максимович Соломатин по кличке Макс Не смотрите, что он такой грозный. На самом деле он очень добрый. Владимир Сутеев Палочка-выручалочка Шёл Ёжик домой. По дороге нагнал его Заяц, и пошли они вместе.

Вдвоём дорога вдвое короче. До дома далеко идут, разговаривают. А поперёк дороги палка лежала. Они в лес ходили, тальник ломали, а дома спали. Жили бедно, еды никакой у них не было. Глава 1 Сны Мне снятся псы. Снятся их теплые мягкие тела, согревающие меня.

Снится их мускусный запах, который успокаивал меня долгими страшными ночами. Снятся их влажные языки, их острые зубы, их теплые. Кот и лиса Жил-был мужик. Был у него кот, да такой баловник, что беда! Вот мужик думал, думал, взял кота, посадил в мешок, завязал и понёс в лес. Принёс и бросил его в лесу: Прочитай рассказ Как Томка не показался глупым Томка не любит, когда над ним смеются, -- обидится, отвернется.

А потом он научился делать вид, что не над. Дети искали её везде, но не могли найти. Один раз они играли подле.

Жил в лесу один невоспитанный Мышонок. Рассердились на него все звери в лесу. Не хотят с ним дружить. Монетки в море Мы монетки кидали в море, Но сюда мы, увы, не вернулись.

Мы с тобою любили двое, Но не вместе в любви захлебнулись. Нашу лодку разбили волны, И любовь потонула в пучине, Мы с тобою любили. Он раскопал нору и нашёл там одного маленького лисёнка. Видно, лисицамать успела остальных. Мышь пробежала ему по телу. Он проснулся и поймал её. Мышь стала просить, чтобы он пустил её; она сказала: Лев засмеялся, что мышь обещает. Гринька и Федя собрались на луг за щавелем.

И Ваня пошёл с ними. Ступай, ступай, сказала бабушка. Наберёшь щавелю зелёные щи. Будапешт Заяц Кузька. Жил-был Заяц Был он, белый а не как другие серый! Не косой и не трусишка. В остальном как все зайчишка. Он любил скакать по лесу, Травку свежую щипать. Барто Борис Заходер Ю. Елисеев некотором царстве, в некотором государстве жил-был Иван-царевич; у него было. Я так обрадовался, что и сказать нельзя! Я очень по Мишке соскучился. Мама тоже была рада его приезду.

Заплатка У Бобки были замечательные штаны: Бобка их очень любил и всегда хвастался: Поспеши скорей уйти Я считаю до пяти, А потом пойду искать, И тебе не убежать. Загляну во все углы, Взгляд направлю под столы. Прячь не прячь свое лицо, Отыщу в конце концов. Пролог С каждым движением. Ходил Заяц с мешком по лесу, искал грибы-ягоды для своих зайчат, но, как назло, ничего ему не попадалось: И вдруг посреди зелёной поляны увидел он дикую яблоню.

А яблок румяных на ней. И однажды Верну захотелось приключений. Он вспомнил волшебный камень дракона. Ещё у него была фотография этого камня. И он решил отправиться за камнем. Однажды рано утром он пошёл.