Судьба и грехи России (комплект из 2 книг) Г. П. Федотов

У нас вы можете скачать книгу Судьба и грехи России (комплект из 2 книг) Г. П. Федотов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Где купить эту книгу? В обычном магазине или через Интернет? У нас Вы можете купить книгу дешевле , а получить быстрее, чем где бы то ни было. Сделать правильный выбор Вам помогут рецензии покупателей, а также дополнительные материалы: Я старше 18 лет, принимаю условия работы сайта, даю согласие на обработку перс.

Подарки к любому заказу от р. Вступить в Лабиринт У меня уже есть код скидки. Здесь будут храниться ваши отложенные товары. Вы сможете собирать коллекции книг, а мы предупредим, когда отсутствующие товары снова появятся в наличии! Вступить в Лабиринт У меня уже есть аккаунт. Ваша корзина невероятно пуста. Не знаете, что почитать? Здесь наша редакция собирает для вас лучшие книги и важные события. Сумма без скидки 0 р.

Вы экономите 0 р. Скидка на 16 книг: Скидки на лучшие книги. Забирайте заказы без лишнего ожидания. Судьба и грехи России Отсутствует. Аннотация к книге "Судьба и грехи России" В сборнике статей выдающегося русского философа, историка и исследователя русской православной культуры Г. Отложить Мы сообщим вам о поступлении! Иллюстрации к книге Георгий Федотов - Судьба и грехи России. Рецензии и отзывы на книгу Судьба и грехи России.

Новые рецензии Дата Рейтинг Кошкин Михаил Книга " Судьба и грехи России " представляет собой небольшую брошюру, состоящую из ряда статей, связанных одной общей идеей - исследованием причин революции и волнениями об итоговой судьбе России. Особенно мне понравились статьи "Россия и свобода" и "Будет ли существовать Россия", в которых, как мне кажется, заключен идейный смысл данного сборника. Приведу выдержки из данных статей: Не в том, конечно, смысле, существует ли она в СССР, — об этом могут задумываться только иностранцы, и то слишком невежественные.

Но в том, возможно ли ее возрождение там после победоносной войны, мы думаем все сейчас — и искренние демократы, и полуфашистские попутчики. Большинство среди апологетов московской диктатуры — вчерашние социалисты и либералы — убаюкивают свою совесть уверенностью в неизбежном и скором освобождении России.

Апокатастасис был осужден церковью. Федотов отбрасывает его как богословски порочный и приходит к выводу: Любящее евангельское сознание согласиться на это не может, оно может склониться перед трагической неизбежностью конца, но не молиться о его ускорении. Поэтому Федотов, желая сочетать оправдание общего дела с упованием общего спасения, принимает эсхатологию условных пророчеств.

Но и здесь он осторожно допускает лишь возможность оптимистического конца. Мы видим, что Федотов перед лицом глобальных катастроф XX века делает свой выстраданный историософский выбор на основе не только христианской веры, но и общечеловеческой надежды и любви. Что заставило его в журнале под таким символическим названием объединить разных людей и заявить о некотором единстве идей?

Но они полуразрушены катастрофой войны, истощены, раздираемы внутренними противоречиями. Поиск Нового Града порожден ощущением и осознанием тотального экономического, политического, социального, национального кризиса Европы первой половины XX века, предчувствием новой, небывалой войны. Среди величайших государств Европы участь России оказалась тяжелее всех.

Новый Град закладывается на похоронах отечества, в искушении мыслью об апокалипсисе культуры, о последнем ее часе. Но Федотов не с теми, кто бессильно поддается этому искушению, не с теми, кого зовет в пустыню. Русский мыслитель видит источник надежды на новый строй в духовных и материальных силах старого человечества. Он живет идеей реконструкции.

Однако не ко всем, кто искал Нового Града, Федотов готов был присоединиться. Он прокладывал свой путь. И на этом пути первым вопросом для Федотова стал социальный вопрос. Ясно, что здесь мы имеем дело с абстрактным идеалом социализма. Но сам Федотов, с юношеских лет увлекавшийся социализмом, не спешит определить смысл будущего хозяйственного строя этим словом.

Отдавая первенство труду, а не капиталу, Федотов хотел сохранить в хозяйственном процессе начало свободы и творчества. В этом он и видел всю трудность и особенность современной социальной проблемы. В политической сфере Федотов защищает против фашизма и коммунизма свободу личности и прежде всего свободу духа. Решение национального вопроса русский мыслитель представляет на путях политического и экономического объединения наций в общечеловеческом общении, с сохранением всей полноты свободы своего творчества.

Христианство часто тяжко погрешало против социальной правды, христианство бесконечно выше ее, но все же Федотов верит, что только в христианстве возможно осуществление правды Нового Града как общественного выражения абсолютной правды Христовой. Перед нами вариант христианского социализма с консервативно- культурными и либерально-политическими тенденциями. Он постоянно подвергался критике и слева, и справа Весь комплекс социальных, политических и национальных проблем группируется в сознании Федотова вокруг оси Запад — Россия — Восток.

Но самые заветные мысли он отдает России. С болью и надеждой Федотов всматривается в трудно уловимое издалека, но всегда близкое лицо России. В те роковые годы Федотов открывает за агонией России другую катастрофу. Две животрепещущие для него темы сплелись в единой судьбе: Русский мыслитель отказывается снять вину с социализма и полностью возложить ее на Россию, на ее национальные особенности.

Он с горечью говорит о вырождении западного социализма, о проникновении в тело всего человечества мещанства через душу пролетариата. Однако Федотов продолжает верить в вечную правду социализма, в его еще им самим не постигнутый смысл. Философ призывает к новому рождению социализма, который должен вести человечество к Царствию Божию на земле. Федотов сознает себя ищущим, но еще не обретшим.

Его поиск определяет требование: Христианский социализм и патриотизм Федотова скрепляет любовь к России как живому конкретному лицу. Поставив социализм перед лицом России, он хочет дать ему не только международное, но и нацио- нальное отечество. Федотов пытается выработать русское самосознание социализма. Связующее начало этого самосознания — любовь. Однако самосознаваемая любовь требует отчета в том, что любимо.

У Федотова портрет России есть прежде всего пейзаж, линии ландшафта и воздух родных полей и лесов. Лицо России в душе неразрывно слито с убогой, но милой родиной, с родной землей.

С землей связана, из земли вырастает часто кажущаяся безвольным и бессмысленным началом народная стихия. Действительно, Запад помог открыть в начале XX века русскую красоту, и у русского мыслителя — европейское виденье божественного лика России, Федотов утверждает мировое значение трагической истории великой страны тогда, когда она наиболее ущерблена и изувечена.

Более того, он убежден, что эту историю предстоит написать заново. Лицо России для Федотова не может открыться только в одном современном поколении. Гримаса нашей эпохи есть лишь мгновенное выражение, исказившее прекрасный облик, в котором будущее светится живым светом прошлого, смыкается с прошлым в живую цепь. Федотов начал писать свой культурный портрет духовной России в дни глубокого помрачения ее лица, поэтому он, всматриваясь в настоящее, вслушивается в голоса всех отживших родов, как в живую мелодию умирающих звуков.

Так наносится первый эскиз образа России, который Федотов в дальнейшем только уточнял и детализировал. Где же прообраз этого образа — подлинное лицо России? Оно в кроткой мудрости души народной. В сияющей новгородской иконе, в синих главах угличских церквей.

Оно в природной языческой мудрости славянской песни, сказки и обряда. В воле Великого Новгорода и художественном подвиге его. В дикой воле казачества, раздвинувшего межи для крестьянской сохи до Тихого океана. В гении Петра и нечеловеческом труде его, со всей семьей орлов восемнадцатого века, создавших из царства Московского державу Российскую. В молчаливом и смиренном героизме русского солдата-мученика, убелившего своими костями Европу и Азию ради прихоти своих владык, но и ради целости и силы родной земли.

Оно в бесчисленных мучениках, павших за свободу, от Радищева и декабристов до безымянных святых могил 23 марта года. Оно везде вокруг нас, в настоящем и прошлом — скажем твердо: Эта длинная цитата есть краткий конспект всех текстов Федотова о России.

Здесь партитура всей его культурософской симфонии. Пунктиром обозначен контрапункт русской истории. Но таким поискам в Советской России он не нашел места.

Эмиграция усугубила старые проблемы и поставила новые вопросы. По-прежнему главная тема Федотова — русская культура. Но революция провела резкую грань между ее прошлым и будущим. Свою задачу Федотов видел в осмыслении этой грани Положение эмигранта — всегда несчастное положение. Однако для русских эмигрантов, не ослепленных злобой к революции, несчастное положение оказалось счастливой позицией, уникальным историческим местом.

Революция уничтожила многие наивности XIX века, обнажив целину русской истории для новой работы. Однако, чтобы достойно воспользоваться печальными преимуществами своего положения, нужно было осознать свое место, выяснить отношение к новой России, наконец оправдать свое существование вне России. Русская эмиграция должна была самоопределиться в русской культуре.

Когда воспаленные страсти перегорели, эмигрантская жизнь осела и распределилась по некоторым направлениям, Федотов поставил вопрос прямо: Правда, это сопровождалось возрастанием трезвости мысли и чувства действительности. Многими эмиграция болезненно переживалась как явное несчастье. Речь идет не об эмигрантском самодовольстве, чуждом Федотову, а об историческом призвании. Что должна сделать эмиграция для России? Как она может участвовать в созидании русской культуры? Эти вопросы чрезвычайно обострялись в связи с готовящейся военной угрозой.

Россия нуждалась в защите. Федотов отклоняет исключительно утилитарные, политические, на- циональные соображения и выдвигает единственный критерий для оправдания эмиграции — нравственный критерий. Оказавшись на чужбине, русские эмигранты в основной своей массе были обречены на бездействие и культурное вымирание. Эмиграция принесла себя в жертву.

Но во имя чего? По мнению Федотова, понять правду изгнанничества нелегко русскому человеку, так как он привык к круговой поруке, к общей ответственности, к участию в общем грехе. С этой точки зрения те, кто остался в России, могли жить и работать только потому, что сняли с себя личную ответственность. Личная совесть приходит в противоречие с совестью общественной, и тогда или погибнуть за правду в России, или жить с правдой без России, то есть погибнуть дли России.

Имеет ли смысл этот подвиг? Федотов убежден, что высшей целью и ценностью жизни человека является его жертва и способность на жертву. А нации оправдываются осуществлением высших человеческих ценностей, спасаются героизмом, подвижничеством, святостью, которые важны сами по себе. Действительно, многие просто бежали из России, спасая свою жизнь. Личная обида часто переходила в ненависть к своему народу, в потребность отрезать себя от него. Федотов справедливо отличает эмиграцию от беженства. Русский мыслитель утверждает, что изгнание само по себе не есть служение родине, а лишь условие для этого служения.

Федотов в своем анализе активного самосознания эмиграции выделяет три ее группы: Эта группа жила мечтой о военном походе в Россию и надеждой на мировую войну. Политическая фронда внутренне была более разнообразна, но, по оценке Федотова, ее значение ограничивалось областью фразеологии. Федотов указывает на психологические перегородки, которые мешали приблизиться к России и тогда, когда лучшая часть эмиграции отбросила грубые схемы и открыла глаза на реальный образ родины.

Федотов отмечал отчуждение даже старой интеллигенции в России от современной эмиграции: За единым коэффициентом разноязычия, отвлекаясь от чисто политического содержания, Федотов разделяет политические группировки на три типа по их структуре. Они отказались от всякой политической активности. Это бесполезные и безвредные клубы ветеранов. Их вдохновляют только методы непосредственного боевого действия, что, по убеждению Федотова, является безумием в политике и ведет к окончательному разобщению с русским народом.

Будущее этих направлений, по мнению Федотова, зависимо от обретения ими трезвой любви к России. В целом, не в политической активности видел Федотов заслугу эмиграции, ее призвание, оправдание и дар России. Ум и сердце мыслителя принадлежат делу культуры. В сфере культуры он нашел подлинные достижения и внутреннее оправдание русской эмиграции. Могла ли эмиграция осуществить это историческое призвание, эту культурную миссию?

Русская культура за рубежом оказалась в безвоздушном пространстве. Писателю из России трудно было найти издателей, критиков, читателей. Русский голос, сохранивший свои интонации, звучал часто как глас вопиющего в пустыне, мысль изливалась, не откликаясь, в вечность.

Не имея конкретного, постоянного круга читателей, писатель был обречен на культурное одиночество: Одну из причин культурной пустыни вокруг носителей сознания русской эмиграции Федотов видел в ее социальном составе.

Правда, художественная, философская и научная литература находились в разном положении. Русская наука получила возможность непосредственно войти в рамки европейской и американской культуры. В оценке Федотова, с честью выдержала испытание эмиграцией и возросла духовно русская философия, от которой с XX века неотделимы русское богословие и историософская мысль.

Они творчески продолжили, развивая и углубляя, традицию, прерванную революцией: Были поставлены новые проблемы. Федотов убежден, что в изгнании совершается эта работа, которая призвана утолить духовный голод России, здесь он видит пути в русское будущее. Правда, русский мыслитель сознает отчуждение отцов и детей, невозможность психологически принять в будущем известные моральные и культурно-общественные предпосылки философии начала XX века. Сейчас многое склоняет к подтверждению этого предвидения.

Таким образом, русский мыслитель, отвергая дореволюционную традицию в политике, считает ее еще плодотворной в духовной культуре. Но революция поставила духовную проблему, которая не стояла перед дореволюционными поколениями.

Революция вызвала сильнейшую реакцию. Нужно признать, что духовные контрреволюции были иногда весьма — плодотворны в истории. Однако русская реакционная эмиграция имела при избытке контрреволюционных настроений удивительно скудный идейный арсенал, Федотов пытается объяснить это. По его мнению, реакция на русскую революцию предшествовала ее торжеству. Именно поэтому и сопротивление революции началось давно, и ответ на революцию уже был дан. И революция, и контрреволюция в России живут очень старым запасом.

Кроме того, Федотов считал, что европейская духовная атмосфера оказалась чрезвычайно неблагоприятной для духовного творчества русской реакции. Правда, он отмечает недостаток школьной выучки и общей культуры, что затрудняло развитие всех возможностей этого направления. Здесь особенно Федотов выделяет евразийство, которое выдвинуло тему — Россия между Востоком и Западом. Новые идеи заставили пересмотреть весь материал русской культуры. Позитив и гордость — пореволюционная историософия вместе с дореволюционной философией и богословием.

Для Федотова вопрос первостепенной важности — какова внутренняя реакция русского духа на знамения нашей апокалипсической эпохи? Дать ответ на него свободно внутри России оказалось невозможно. Голос этот должен быть чист, и тогда время поймает его и передаст поколениям. Когда обнажилась последняя нищета бездомность изгнания, русского мыслителя заставляла говорить перед Богом в пустоте эмиграции только совесть.

Дар свободы был правом изгнанника. Правду о России нужно было не только выстрадать, но и осознать. Революция перевернула Россию, революция не могла и не перевернуть представления об ее истории. От каких же традиций отталкивается и отходит Федотов? Какой исторический образ России был доминантой русского общественного со- знания? На роль последней наиболее значительной и новой схемы русской истории в дореволюционной историографии могла претендовать прежде всего история России В.

Федотов имел полное право утверждать: Специалисты могли делать свои возражения. Освобождению от старых схем должен предшествовать анализ этих схем. Федотов пытается разложить на составные элементы образ России Ключевского, выяснить его идейные и общественные истоки для того, чтобы отделить живое от мертвого в дореволюционной русской историографии. Его подход к научным канонам национальной истории есть опыт переплавки устойчивых стереотипов в материал для новых конструкций.

Федотов, в сущности, не исследует историю, а переосмысливает имеющиеся исследования, ибо они сами уже факт истории. Но Федотов более мастер историософского синтеза, чем эмпирического анализа. В своей конкретной культурности он уподобляется художнику, который создает свой образ национального прошлого. Классический форум империи Карамзина, разлагавшийся, по мнению Федотова, с 20—х годов под воздействием с разных сторон критики Каченовского, Полевого, западников и славянофилов, не пережил крушения николаевской России.

Наш мыслитель считает, что никто не мог заменить равномасштабно карамзинского монумента государству Российскому. Соловьев писал для специалистов; его история не стала национальной. Костомаров не имел достаточно силы, чтобы стать новым, революционным Карамзиным. Шестидесятники охотно заменяли историю этнографией. На месте былого форума образовалось пустое место Отсюда и чуждость дворянской традиции Империи.

Но Ключевский, как верно отмечает Федотов, перерос свое время до прямого отрицания х годов и остался одиноким среди своего поколения. Федотов высоко оценивает стилистические особенности творчества Ключевского, и он сам воспринимает от Ключевского классическое наследие, вобравшее в античные формы всю образованность и жизненность русского московского говора XYII века.

Федотов стал преемником стиля Ключевского в эпоху разрыва традиций, деструкции русской классичности. Для нас и для Федотова очень важен отход Ключевского-шестидесятника от историософских споров х годов.

Проблематика славянофилов и западников была преждевременно сдана в архив. Трагическая тема этого спора врывается в конце XIX века в эпоху ренессанса века XX, с особенной силой звучит она для Федотова и его современников. Западничество, утрачивая свою идейность, овладевает историческим сознанием.

Федотов указывает на элементы западничества, завещанные Ключевскому Чичериным и Соловьевым, но и резко подчеркивает разделяющие их грани. Западничество жило гегельянскими идеями государства и исторической личности. В оценке Федотова, Ключевский по-новому подходит к истории учреждений, иначе, чем западники, ставит тему государственно-правовую.

Социальная точка зрения здесь полностью вытесняет институциональную. Но размежевание с юристами, как пишет Федотов, не только не обогатило русскую историю, но и оставило в ней отрицательный след: Но социальный историзм Ключевского Федотов никак не связывает с социализмом. Для Федотова это есть свидетельство иных, чем у русского социализма, корней социальной темы Ключевского — более народных и вместе с тем личных. Федотов видит путь Ключевского параллельно пути революционной интеллигенции.

Для Федотова с Ключевским связана линия умеренного антиюридизма и антилиберализма в русской историографии, которая не упраздняет государственную тему, но лишь оттесняет ее на задний план темой социальной.

Такой же характер имеет, по мнению Федотова, и экономизм Ключевского. Однако этот экономизм особого рода — почвенный и органичный. Истоки его Федотов вместе с П. Милюковым видит в славянофилах-почвенниках с их любовью к быту и этнографии. Здесь хозяйственный быт вводится в крут изучения русской народности. Наконец, Федотов рассматривает Ключевского не только как иссле- дователя хозяйственных и социальных отношений, но и как создателя целостной картины русского исторического процесса.

Чтобы осуществить этот замысел и не впасть ни в гегельянский идеализм, ни в экономический детерминизм, Ключевский пожертвовал в своем общем курсе темой духовной жизни. От схематизма и бездушия в изображении истории Ключевского спасал художник. И сам Федотов в своих культурологических начертаниях больше доверяет художественному чутью, чем механизирующему уму.

Таким образом, Федотов, желая преодолеть дореволюционную историографию России и осознавая ее как наследие живого и мертвого, в центр традиции ставит противоречивую фигуру Ключевского. Всю дальнейшую судьбу русской историографии Федотов связывает с Ключевским. Федотов в революции видел селектор жизненности подходов к истории. Революция остро выдвинула трагическую проблему государства в России.

Для Федотова это означает необходимость возвращения к С. Духовная культура была предметом преимущественно специальных дисциплин. Революция потрясла не только государство, но и все русское сознание. Революция еще более затемнила загадочный лик России. Для Федотова задача состоит в духовном возрождении Родины усилиями жизни и мысли, которая вопрошает: Что замерло в анабиозе? Что относится к исторически изношенным одеждам России и что к самой ее душе и телу, без которых Россия не Россия, а конгломерат, географическое пространство Евразия, СССР?

Очищенный революцией образ России Федотов наметил в основных чертах еще до эмиграции Это образ а перспективе будущего, но на фоне прошлого. Федотов считает возможным для историка говорить лишь об этом общем фоне, общих предпосылках национального стиля. Размышления Федотова о России — не пророчества, даже не предвидения, но ожидания. Пафосом ожидания и надежды пронизано его слово о русской культуре. Он смотрит в будущее, думает о прошлом и говорит о настоящем.

Революция резко оборвала эту нить. Федотов тоскует по старой культуре, но он решительно против политической реставрации.

Будущее реальной России для него связано только с тем поколением, которое воспитано Октябрьской революцией. В нем Федотов пытается разглядеть лицо России на фоне тысячелетней истории.

Мощный взрыв революции привел этот фон в движение. Федотов мыслит культуру многослойной, многоликой и многоголосой. Федотов ожидает, что в катастрофе революции могут подняться из глубины истории самые твердые и ценные породы культуры. Но что же скрывается за толщей веков? Первоначальный факт истории русской культуры Федотов видит в переводе греческой библии на славянский язык Уже здесь зерно всех будущих расколов. Отсюда далеко идущие культурно-исторические последствия. За богатством религиозной и материальной культуры великолепного Киева XI-XI веков Федотов усматривает нищету научной философской мысли.

Совершился роковой разрыв славянской речи со вселенской мыслью. Вопреки своему призванию — озвучить евангельским словом эллинскую мудрость, — Россия погрузилась в безмолвие. Софийная Русь, выразившая свои глубокие догматические прозрения в церковном зодчестве, в новгородской иконе, в особом тоне святости северных подвижников, оказалась чужда Логоса.

Отсюда второй тяжелый дар, положивший начало истории бродячей Руси, — пространство. Но надо признать, что схема Федотова не однозначна. Он отказывается от наивно-органического истолкования древнерусской культуры, свойственного славянофильству, и не следует западничеству чаадаевского типа. Преодолеть антиномизм органичности и катастрофичности Федотову трудно, да он часто и не стремится к этому. Из первоначального факта славянской письменности наш мыслитель выводит животрепещущую и больную для русского самознания Х1Х-ХХ веков тему интеллигенции.

Демократическое равенство в культуре привело к полному разрыву с народом. Интеллигенция сменила в деле учительства православного славяно-российского священника и, не умножая таланта, не выращивая, не творя, раздавала по- всюду священный дар слова. Это борьба иррациональной почвенной стихии с рассудочным и отвлеченным мировоззрением, насильственно прилагаемом к жизни извне. Федотов попытался заново проследить путь интеллигенции в русской культуре, создать схему ее движения: Проблема интеллигенции у Федотоваявляется стержневой, он возвращается к ней на разных уровнях построения историософского образа России.

Прежде всего мыслитель берет интеллигенцию как идеологическую группу, усматривая ее конститутивный признак в беспочвенности ее идеализма. Эти качества преодопределены для Федотова самим рождением интеллигенции в петровских реформах. Иначе говоря, интеллигенцию мыслитель рассматривает не только как носительницу известных идей, но и как общественный слой с его бытовыми чертами. Если идеология интеллигенции привела ее к трагическому разрыву с народом, то где же корень трагического расхождения между интеллигенцией и исторической властью России?

Русская монархия изменила делу культуры, русская интеллигенция изменила делу монархии. Для Федотова бытие народов и государств оправдывается только творимой ими культурой: Интеллигенция в культуре имела свою метафизическую почву в слове, совести, духе. В 2-х томах количество томов: Сегодня все ясней и ярче проступает образ Николая II - Царя-Мученика, мудрого и… — Русский издательский центр, формат: В 2-х частях Николай II родился 6 19 мая - в день памяти Иова Многострадального, который, согласно Библии, потерял все, кроме веры в Бога.

Последнему российскому Императору сужденобыло повторить эту горькую… — Русский издательский центр, формат: Последнему российскому Императору сужденобыло повторить эту горькую… — Русский издательский центр им. Высланный за границу как участник революции , изучал историю в Берлин, и Иенском ун тах; позже, учась на историко филол. Учился в Технологическом ин те в Петербурге из к рого за участие в с. Федотов, Георгий Петрович — [01 Закончив Саратовскую гимназию, поступил в Петерб.

Родился 1 октября в Саратове. В биографии и духовной эволюции Федотова немало характерного для судеб многих российских интеллигентов начала века. Жесты и мимика в русской речи: Актуальные проблемы этнической психологии.