Временщики и фаворитки XVI, XVII и XVIII столетий (комплект из 3 книг) Кондратий Биркин

У нас вы можете скачать книгу Временщики и фаворитки XVI, XVII и XVIII столетий (комплект из 3 книг) Кондратий Биркин в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Со своей стороны французский меценат чуть не открыто бравировал короля, хвалясь своими победами над красавицами и даже дерзая домогаться благосклонности ла Вальер. Неведомо какими путями он добыл прекрасный портрет фаворитки в виде Дианы и украсил им стены своего великолепного кабинета; чрез содействие ее приятельницы фрейлины Дюплесси-Белльевр он предлагал ла Вальер двадцать тысяч пистолей за то, чтобы она хоть на один час забыла короля.

Современники говорят, будто Фуке достиг своей цели; по крайней мере, Буало в своей XI сатире дерзнул прямо сказать о блестящем Фуке:.

Он никогда ни в чем отказа не встречал И над жестокими всегда торжествовал. Состязаясь с королем в роскоши, соперничая с ним на любовном поприще, Фуке, кроме Людовика XIV, имел еще заклятого врага в лице Кольбера, своего контролера, тайно под него подкапывавшегося.

Когда Фуке подвергся опале, остряки, намекая на гербы его и Кольбера на гербе которого был изображен уж , говорили: Король, Анна Австрийская со всем двором удостоили праздник своим посещением; ла Вальер была царицею празднества, и король не отходил от нее ни на шаг в течение всего вечера.

Лафонтен сохранил для потомства описание этого валтасаровского пира и, судя по его словам, подобного изящества, роскоши и великолепия не представлял до тех пор ни один из королевских праздников. Красавицы, наряженные нимфами и вакханками, танцевали целые балеты на воздушном театре; в сумерки великолепная иллюминация озарила цветники и рощи; фонтаны и каскады, казалось, струились алмазами и жемчугами; звезды ракет и бураков фейерверка соперничали со звездами небесными.

Труппа сестер Бежар, приглашенная Фуке, разыграла аллегорический пролог, нарочно сочиненный Пелиссоном; затем играли новую комедию Мольера Сварливые Les Facheux , рассмешившую короля и всех присутствовавших, так как многие лица, в ней выведенные, были скопированы прямо с натуры и зрителям были очень хорошо знакомы оригиналы. Здесь, к слову сказать, Мольер началом своей артистической славы был обязан благородному Фуке, сумевшему его оценить и извлечь из того грязного омута, в котором он вращался, скитаясь с труппою сестер Бежар по ярмаркам.

Праздник Фуке окончился великолепным ужином, за которым каждому гостю при десерте подан был кошелек, набитый золотом… И в самый этот вечер Людовик XIV решил гибель радушного хозяина. К этому решению побудила короля не столько безумная роскошь, та золотая пыль, которую Фуке пускал ему в глаза, сколько ревность: Этого Людовик простить ему не мог и не простил. Прохаживаясь вместе со своей матерью по пышным чертогам замка Во, король заметил в кабинете хозяина портрет ла Вальер и остановился перед ним как вкопанный, ежеминутно меняясь в лице; рука его, на которую опиралась Анна Австрийская, заметно задрожала.

А герб и девиз этого хвастуна? Перчатка, которую подданный осмеливается бросать своему королю? Все, что здесь, все это золото, сокровища, редкости — все куплено на деньги, у меня же накраденные. Король уехал в десятом часу вечера, отвечая на поклоны провожавших его хозяина и хозяйки брюзгливой гримасой и оскорбительным молчанием. Многие гости остались ночевать в замке; пир продолжался до утра, но утро это сопровождалось зарею гибели тороватого хозяина.

Через две недели король со всем двором отплыл в Нант, отдав перед своим отъездом приказание арестовать Фуке. Посланный со стражею прибыл в замок в то самое время, когда Фуке со своими друзьями тешился балетом, составленным из молодых поселянок. Он удержал за руку Фуке, вышедшего на подъезд, и указал ему на портшез с решетчатыми окнами.

В течение дня той же участи подверглись все приближенные опального и его родственники: Повальный обыск в доме арестанта не мог способствовать его оправданию. По счетным книгам обнаружено было, что Фуке ежегодно расходовал до 4 франков на подарки и на взятки вельможам, чтобы тем безопаснее пользоваться хищениями казны. Кроме счетных книг и разных документов, бросавших на него неблаговидную тень, у Фуке были найдены: Имя девицы ла Вальер было также найдено в позорном реестре побед счастливого Фуке… Для суда над ним и его сообщниками-казнокрадами назначена была особенная следственная комиссия: Дело Фуке выдвинуло на первый план Кольбера и Летелье — судей предубежденных, недобросовестных, но вместе с тем прославило имена благородных защитников подсудимого: Даже знаменитый Ламуаньон — первый президент парламента, узнавший себя в мольеровском Тартюфе, [9] — даже он отступился от участия в следственной комиссии, сказав во всеуслышание: Lavavi manus meas умываю руки.

Вообще говоря, сочувствие к бедному бастильскому узнику выражалось весьма многими. Так, Лафонтен, пользовавшийся щедротами суперинтенданта в счастливейшие дни его жизни, писал ему хвалебные стихотворения даже во время продолжительного ареста Фуке и его процесса. Баснописца предостерегали его друзья, говоря, что он может навлечь на себя гнев короля, но добряк отвечал им:. Если же за то, что я говорю и пишу о моем благодетеле, я буду привлечен к ответу — не беда! Напишу по этому случаю басню с самым дельным нравоучением!

Если бы великий король имел в своей душе хотя наполовину благородства Лафонтена, он, без сомнения, не отдал бы Фуке под уголовный суд, маскируя обвинением в преступлении государственном соперничество Фуке со своей олимпийской особою и делая из закона орудие личной мести.

Что Фуке обкрадывал казну — этот факт не подлежит сомнению, но почему же Людовик XIV до обретения портрета ла Вальер в замке Во молчал и глядел сквозь пальцы на все хищения фуке и его сообщников? Не явствует ли из этого, что король всегда и во всем личные свои интересы ставил выше государственных? Три года и три месяца тянулся процесс Фуке, окончившийся приговором к пожизненному заточению в крепости Пиньероль.

Как мы уже говорили выше, пристрастные судьи подводили его под статью закона, определявшую ему смертную казнь. Приговор, произнесенный над соперником Людовика XIV, возмутил общественное мнение и послужил какому-то стихоплету темою для следующего водевиля:. Веревка продается, Которую ему враги его сплели… Теперь веревкой той других вязать придется, И семерых уж мы сочли: Кольбер и Сент-Элен; прибавим к ним: Рассказ о падении Фуке отвлек нас от настоящего предмета нашего повествования, и мы возвратимся к событиям, следовавшим вскоре после ареста суперинтенданта.

Королева Мария Терезия разрешилась от бремени сыном. Людовик XIV порадовался рождению дофина именно настолько, насколько требовал этикет; душа его и сердце по-прежнему неизменно принадлежали ла Вальер.

Он купил для фаворитки и великолепно отделал дворец Бирон и здесь посещал ее ежедневно, весьма часто проводя время до утра. Независимо от наслаждений любовью, его величество тешился карточной игрой, проигрывая партнерам громадные суммы. Это явное сожительство было соблазном для всего двора, однако же, кроме обеих королев, все молчали и раболепствовали пред фавориткою.

Людовик вторично попытался уговорить свою супругу принять девицу ла Вальер в свой штат, и Мария Терезия согласилась с условием, чтобы фаворитка была выдана замуж.

Король и сам видел в этом неотлагательную надобность, так как ла Вальер была беременна. Выбор короля остановился было на графе де Варде, но, однако, Людовик раздумал, приняв в соображение, что де Вард в связи с его бывшей пассией, супругой коннетабля Колонна Мариею Манчини.

Эта женщина, со своей стороны, мстя ла Вальер, старалась всячески, чтобы один из ее чичисбеев де Вард или граф де Гиш отбили у короля его фаворитку… Мария Манчини воображала, что король, разлюбив ла Вальер, опять вспомнит былое и возвратится по старой памяти в объятия ее, т. Как бы издеваясь над ее замыслами, но в то же время и над чувствами своими к ла Вальер, король мимоходом завел интрижку с фрейлиной де ла Мотт Гуданкур, девицею очень вольного обхождения… Впрочем, этой мимолетной любовью Людовик XIV тешился несколько дней.

Многочисленные враги ла Вальер изощряли все средства к ее низвержению, и в этих кознях, кроме графини Суассон и Генриэтты Английской, принимала деятельное участие Анна Австрийская. На первый случай поручили начать атаку герцогу Мазарини. Советую вам полечиться, а по выздоровлении возвратить в казну все, что из нее было покрадено кардиналом, покойным вашим дядюшкой. Миссионер со стыда едва нашел двери, за которыми и скрылся, едва держась на ногах; но заговорщики этим не ограничились.

За иезуитом следовала госпожа Гамелен, бывшая кормилица его величества, пользовавшаяся за прежние заслуги правом невозбранного входа в его кабинет и опочивальню во всякое время. Подученная королевой—родительницей и молодой королевой Марией Терезией, эта выжившая из ума, дряхлая Амальтея версальского Юпитера воображала, что двадцатичетырехлетний Людовик все тот же малютка, которого она нянчила во времена оны, придя к нему ранним утром, пустилась в нравоучения, выслушанные королем с ироническим вниманием.

Советую вам, бабушка, оставить эти сказки и не умножать собою число вдохновенных… Без вас довольно!

И бедная Амальтея ушла с тем же, с чем и пришла. Вместо чуемого врагами фаворитки охлаждения к ней Людовика любовь его только усиливалась вследствие всех этих каверз… Впрочем, оно всегда так. Любовь как молодое деревцо: За разговором с кормилицей не замедлило объяснение короля с его престарелой родительницей. Анна Австрийская принялась читать формальную проповедь, пропитанную елеем иезуитизма и приправленную афоризмами ханжества — разными цитатами; Людовик прервал ее:.

Анна Австрийская прикусила язычок, но в тот же вечер в присутствии многих придворных дам и кавалеров она вздумала продолжать свои наставления сыну; на этот раз Людовик XIV действительно забыл всякое уважение к матери и вышел из себя; отповедь его была довольно удачна. Вероятно, из зависти… Так, впрочем, заведено на свете, не нами началось, не нами и кончится! Когда нас утомит любовь, когда мы пресытимся ею и состаримся, тогда и мы, в свой черед, ударимся в ханжество и пустимся в нравоучения!

Графиня де Шеврез, она ли не нападает на вольность других женщин, а за самой мало ли грешков? Волокитство всегда было и будет; те дамы, о которых не говорят, умеют только хитрее и секретнее вести свои интриги либо связываются с ничтожными любовниками. И ла Вальер осталась на месте титулованной фаворитки, к досаде матери и супруги короля и к пущей злобе многочисленных завистниц.

Наездники были разделены на пять кадрилей: Наездники ловили кольца копьями, сбивали сарбаканами духовыми ружьями картонные головы; призы победителям раздавали королевы, но за призами Людовик XIV не гнался: Враги фаворитки, на время приутихнувшие, опять принялись за свою подземную работу.

Вскоре после каруселя королеве Марии Терезии подброшено было безымянное письмо, извещавшее ее о связи короля с ла Вальер… Этой выходки мы решительно не понимаем! Зачем, с какой целью извещали королеву о том, что уже почти два года было ей известно?

Оказалось по справкам, что эта бумажная бомба была брошена графом де Гиш по научению Генриэтты Английской: Король отомстил Генриэтте, послав графа де Гиш в Польшу с дипломатическим поручением, и лучшего мщения своей невестке он, конечно, не мог придумать; по крайней мере, на месяц, на два… Там она утешилась, взяв себе другого возлюбленного.

Дочь своего века, Генриэтта Английская, герцогиня Орлеанская не могла похвалиться строгостью правил, и скандалезные летописи двора Людовика XIV сохранили немало сказаний о ее любовных похождениях. Беспристрастное потомство должно, однако же, отнестись к памяти этой женщины не без снисхождения. Внимательность и ласки последнего к невестке заронили в ее скорбящую душу луч надежды на взаимность, и вдруг — с небес на землю — оказалось, что она, Генриэтта, служит королю только ширмою, загораживающею его ухаживания за ла Вальер.

Подобных обид женщина не прощает. Глубоко уязвленная, Генриэтта для мщения не задумывалась ни перед чем: Прошла весна, и наступило знойное лето. Страсть короля достигла, подобно солнцу, своего поворотного круга: Во время вторичной беременности фаворитки в году король почти ни на минуту не расставался с нею, в критическую же минуту родов растерялся, расплакался так, как только может в подобных обстоятельствах растеряться нежнейший супруг.

Свидетели и свидетельницы этой сцены не преминули, разумеется, довести о ней до сведения королевы Марии Терезии, матери законного дофина. Припомнила она обстановку своих родин два года тому назад; живо воскресли в ее памяти спокойно-величавые черты супруга в те минуты, когда она, давая жизнь наследнику его престола, сама была близка к смерти… Ни слова сострадания, ни единой одобрительной ласки!

Много тайных слез пролила Мария Терезия в своей уединенной молельне и, терзаемая ревностью, часто жаловалась приближенным на ненавистную ей фаворитку, не стесняясь выражениями. Между ею и мною разница в возрасте только на один год… Или я так безобразна? На последний вопрос могло дать утешительный ответ — зеркало; что же касается до предпочтения, которое Людовик оказывал своей фаворитке перед супругою, оно могло быть если не объяснено, то оправдано нашей русской пословицей: Самой привлекательной и похвальной чертой в характере ла Вальер было ее бескорыстие; никогда ничего она не домогалась и не выпрашивала у короля; подарки его принимала с непритворным неудовольствием; посещая праздники, даваемые в ее честь, душевно скорбила за их роскошь, тяжким гнетом падавшую на бедный народ.

Истая идеалистка, ла Вальер была бы вполне счастлива, если бы по примеру пастушек в идиллиях госпожи Дезульер могла жить в хижине со своим ненаглядным, пасти овечек и плести ему венки из роз с куста, насажденного перед дверьми убогого жилища. Таковы были ее желания, конечно, неисполнимые; но король смотрел на любовь иными глазами: Вместо желанной хижинки он воздвигал дворцы и увеселительные замки; вместо кустика розанов разводил огромные сады, рощи и парки, населенные беломраморными статуями, вместо овечек, беспечно прыгающих на травке, созывал тысячи гостей на балы и праздники.

В мае года в версальских садах он давал восьмидневный праздник в честь ла Вальер на так называемом очарованном острове. Программа была составлена по сюжету, заимствованному из Ариоста. В первый день был карусель, на котором призы были раздаваемы королевою Мариею Терезиею; после того: За обедом, сервированным на открытом воздухе, гостям прислуживали актеры и актрисы труппы Бежар, наряженные Горами, временами года и нимфами. На другой день в сумерки представляли волшебную пантомиму из влюбленного Орланда, оканчивавшуюся фейерверком, изображавшим пожар, и разрушение замка Альсины.

Так что ни день, то карусель, турнир, бал или придворный спектакль. Играли комедию Сварливые les Facheux , игранную два года тому назад в замке Фуке. Наконец Мольер читал три первые действия бессмертной своей комедии Тартюф. Что представление этой комедии встретило страшную оппозицию со стороны Анны Австрийской и иезуитов двести лет тому назад, это дело понятное, но вот что непостижимо: Король переживал тогда эпоху молодости, страстей и забвения своих обязанностей.

Французский двор был тогда в разладе с римским первосвященником по случаю ссоры между слугами герцога де Креки, французского посланника в Риме с корсиканскими гвардейцами его святейшества; Людовик XIV несправедливо занял Авиньонское графство, пользуясь правом сильного над слабым.

Действительно невелика была доблесть для дворянства вытеснить из графства охранявшую его горсть швейцарцев. Папа грозил королю великим отлучением и при этих-то обстоятельствах, благоприятствовавших войне с церковью, Мольер написал первый акт своего Тартюфа.

Мольер клеветал на благочестие вообще. И директору ли труппы скоморохов подобало определять и класть разницу между благочестием истинным и ложным? Эти сцены грязного блуда Тартюфа были, без сомнения, задуманы в кабаке, под вывескою Лотарингского креста бок о бок с Лафонтеном, писавшим свои неблагопристойные подражания Боккаччио тем же самым пером, которым Мольер изобразил впоследствии Мнимого рогоносца Le Cocu imaginaire.

Благочестивая Анна Австрийская еще сохраняла настолько нравственного влияния на своего сына, чтобы внушить ему, что под этими однообразными разглагольствованиями против притворной набожности скрывается коварный замысел против религии. Из-под личины Тартюфа проглядывал человек благочестивый, строго соблюдающий свои обязанности, а под складками его плаща глумились над истинно благочестивыми монахами святой капеллы и обителей Богоматери, святого Стефана-на-Горе и Валь-де-Грас.

У ученика Гассанди, поклонника Лукреция, была своя мысль, которую он весьма умно проводил сквозь все свои сцены и срамные выходки бесстыдной служанки, говорившей только в таком роде: Et je vous verrais nu du haut jusques en bas, Toute vorte peau ne me tenterait pas! Все характеры, выведенные в Тартюфе, были или неверны, или смешны: Стихи, скучные сентенции, нет действия, нет интриги. Король повел образ жизни соблазнительный, который мог навлечь на него осуждение со стороны церкви; Мольер напал на церковь под маскою ханжества; король рукоплескал ему, ибо нуждался, чтобы менее строгие нравственные убеждения набросили покров на его соблазны и беспутства!

Так громит Капфиг великого Мольера за его Тартюфа… Бедный зоил! В оправдание ему можем сказать, что годами он чуть не Мафусаил, так что едва ли не помнит первого представления Тартюфа.

Кроме Мольера, действительно потакавшего слабостям великого короля, его поэтами были Буало и Расин; тот, другой и третий частенько писали по заказу в угоду державному Аполлону.

Король неблагосклонно смотрел на бедное дворянство Прованса, видя в нем опасный реактив своему деспотизму; Мольер написал Господина Пурсаньяка; короля тревожили сборища фрондеров в отеле Рамбуллье: Мольер осмеял их в Смешных жеманницах Precieuses ridicules … Буало был едва ли не раболепнейшим из всех льстецов стихотворцев, воспевавших Людовика.

Громя его врагов сатирами и эпиграммами, он воскурял ему фимиам, способный довести до угара:. Перестань, о государь великий, побеждать. Иль перестану я победы воспевать. Так пел Буало, доходя в своих одах до крайних пределов, до которых только может дойти поэт, ожидающий от милостивца щедрой подачки.

Расин почти во всех своих трагедиях под тогами героев древности выводил того же Людовика XIV… Высокий пьедестал, на который был превознесен этот король, сложен из произведений стихотворцев его века; величие этого, в сущности, очень маленького человека создано поэтами; они, гиганты по своим дарованиям, подняли этого пигмея на своих плечах.

Единственным человеком, говорившим королю горькую правду в глаза во время его припадков безумной расточительности, был Кольбер. На все праздники и пиры он смотрел со стесненным сердцем и каждый раз писал вместо хвалебной оды сухой, неумолимый счет, изображавший в итогах сотни тысяч франков.

Король сердился, ворчал, обещал сократить расходы, ассигновывая бросаемые на ветер суммы на более полезные предприятия. К сожалению, он всего чаще только обещаниями и ограничивался. Ла Вальер и только одна ла Вальер занимала все его помыслы. Безжалостный к ее врагам и недоброжелателям, король, удалив от двора Марию Манчини, назначил ей ежегодную пенсию в 20 ливров с тем, чтобы она не показывалась при дворе, а тем более ему на глаза.

Повинуясь королевскому повелению, племянница Мазарини сказала посланному:. В году король принял личное участие в походе во Фландрию, и эта первая разлука была первым осенним днем его любви к ла Вальер.

Именно с этого времени в ее нежное, любящее сердце закралось смутное предчувствие иной разлуки с любовью короля без надежды на ее возврат. Вследствие родов фаворитка заметно подурнела и утратила ту девственную прелесть, которая в первые годы сближения ее с королем так обаятельно на него действовала. Пышный цвет красоты поблек и осыпался, чтобы уступить свое место более или менее горькому плоду, а плодов, т.

По возвращении из Фландрии Людовик XIV пожаловал девице ла Вальер герцогский титул; указ об этой милости был написан тем же самым слогом, каким в подобных случаях выражался покойный дед короля Генрих IV. Это герцогство было, так сказать, нравственной пенсией, которою король вознаграждал свою фаворитку за ее любовь и тот позор, который она вытерпела в первые два, три года своей связи с Людовиком… Так инвалидов при увольнении в отставку от службы награждают чинами и пенсиями.

Ла Вальер поняла любящим своим сердцем, что король награждает ее и обеспечивает ее детей для очистки совести; дает ей все блага земные в замену утрачиваемого ею сердца, бывшего для нее единственным сокровищем в мире… Увы!

Более жестокого удара судьба, конечно, не могла нанести бедной фаворитке: Франциска Атенаиса, маркиза де Монтеспан в девицах де Тоннэ-Шарант была тремя годами старше ла Вальер и как по наружности, так и по душевным качествам составляла с нею совершенно противоположный полюс.

Белокурая, томная, нежная ла Вальер напоминала стыдливую дочь туманного Альбиона или Германии; Монтеспан — пламенная, страстная, с огненным взглядом, могла служить типом чистокровной южанки; одну можно было назвать ясным весенним утром, другую жаркою летнею ночью, приносящею не успокоение, но навевающею страстные сновидения или сопровождаемою томительной бессонницей.

В любви ла Вальер Людовик в течение нескольких лет находил покой, отдыхал душою в ее объятиях. Но этот покой его утомил, безмятежность прискучила; в маркизе де Монтеспан он нашел именно ту женщину, которая могла вместо рая дать ему желанный ад любви со всем его пылом и муками.

Замужество нимало не изменило дружественных отношений маркизы с ла Вальер; подруги видались ежедневно; маркиза забавляла фаворитку своими рассказами о придворных интригах, причем, будучи злоязычною от природы, не скупилась на насмешки и колкости. Король иногда любил послушать маркизу Монтеспан и, от души смеясь ее остротам, говаривал, что не желал бы когда-нибудь попасться на язычок колкой рассказчицы, которая, как говорится, не давала спуску никому, кроме разве своей подруги да его величества.

Случалось, что маркиза посещала дом ла Вальер в сопровождении обеих своих сестер и брата, [17] составляя с ними весьма забавный квартет, на котором всему двору доставалась порядочная порция сатир, эпиграмм, нередко весьма ядовитого свойства. Вообще семейство Мортемар принадлежало к категории тех опасных людей, которым ровно ничего не значит ради красного словца оклеветать честного человека, очернить порядочную женщину, опозорить честную девушку.

Языков сестер Мортемар боялись при дворе не менее, как в царствование Карла IX страшились кинжалов наемных убийц или тайной отравы. Добрая ла Вальер нередко спорила с маркизою, защищая и выгораживая бедных жертв ее злословия, но маркиза и ее добрые сестрицы, оставаясь глухими на возражения, в подобных случаях давали только пущую волю своим беспощадным языкам, особенно если им случалось говорить в присутствии короля.

Начало его интриг с маркизою де Монтеспан отчасти напоминало его любовные маневры в первый год его знакомства с ла Вальер: Чуткое, любящее сердце герцогини ла Вальер в смутном предчувствии измены Людовика побудило ее наблюдать за королем во время его бесед с маркизою Монтеспан. Людовик говорил с нею мало; он больше ее слушал, причем не спускал с рассказчицы своих страстных взоров, на которые она отвечала таковыми же.

Заманивая короля в свои сети, Монтеспан действовала как опытная кокетка, по всем правилам своего рода тактики. Всего прежде ей необходимо нужно было уронить ла Вальер во мнении Людовика, и она очень ловко разрешила эту задачу. Злословя, по своему обыкновению, всех придворных, осмеивая дам и девиц, Монтеспан изредка отпускала какую-нибудь шуточку или насмешку насчет ла Вальер, и король, не вступаясь за свою фаворитку, смеялся точно так же от души, будто речь шла о женщине, ему совершенно чуждой.

Ободренная первым опытом, маркиза Монтеспан пошла далее. Подруга детства и юности бедной ла Вальер, она сообщила королю несколько анекдотов из жизни его фаворитки, набрасывавших на нее невыгодную тень. Будто неумышленно она пробудила в памяти Людовика неприятные воспоминания о соперничестве Фуке, соперничестве, по ее словам, весьма успешном. Наконец, всеми правдами и неправдами маркизе Монтеспан удалось унизить ла Вальер в глазах короля, и это унижение было верным залогом близкого падения фаворитки.

Не одаренная качествами или, вернее сказать, пороками, необходимыми для ведения борьбы с коварной интриганкой, кроткая ла Вальер обратилась к Людовику и без упреков, но заливаясь слезами, выразила ему свои опасения касательно возраставшей его благосклонности к маркизе Монтеспан.

Король как оно всегда бывает в любовных изменах отвечал ла Вальер уверениями в неизменной своей любви и в совершенном равнодушии к маркизе. Я люблю слушать ее сплетни, она умеет смешить меня, но далее этого мои отношения к ней не простираются! К довершению горя обхождение маркизы Монтеспан с прежнею своею подругою заметно изменилось к худшему; вместо ласк, более или менее искренних, она начала на каждом шагу делать неприятности ла Вальер и говорить ей всевозможные колкости… Вместо того чтобы защищать свою фаворитку от дерзких нападок маркизы, король малодушно молчал или отвечал новой своей возлюбленной одобрительными улыбками.

Тогда-то для ла Вальер началась та нравственная пытка, в которой она видела впоследствии наказание небесное за свои проступки. Терзаемая ревностью, в сознании своего бессилия вырвать короля из сетей соперницы, фаворитка в то же время припоминала о тех страданиях, которые переносила королева в те дни, когда Людовик, покинув жену, глухой к ее мольбам и к убеждениям матери, лежал у ног ее самой, ла Вальер. Припоминала она то блаженное время, когда Людовик, упоенный страстью, клялся ей в вечной, неизменной любви до гроба; даже далее — за пределами вечности.

Она верила этим клятвам, в простоте души забывая принять в соображение непостоянство человеческого сердца вообще, а сердце Людовика XIV в особенности. Он по-своему любил ее, покуда ока была молода, свежа, покуда, пресытясь любовью, не нашел нового предмета страсти. Стало быть, все его уверения в любви душевной были ему внушены грубой чувственностью; не за ум, не за доброе сердце он любил ла Вальер, а единственно за ее привлекательную наружность.

Вдумываясь в эти безотрадные выводы из фактов минувшего и настоящего времени, ла Вальер остановилась на будущем, и оно показалось ей мрачным и грозным, как безбрежное море в бурю.

Что оставалось ей в грядущем? Три дороги, на одну из которых неизбежно вступает женщина, разочарованная в жизни, обманутая и покинутая. Первая из этих дорог вела к той бездне распутства, в которую бросилась Генриэтта Английская; вторая — к самоубийству; третья же — к прощению, покаянию… к Богу; и эту последнюю дорогу избрала ла Вальер, повинуясь голосу своего доброго, незлобивого сердца.

Но прежде нежели мы приступим к повествованию об обращении несчастной, нелишним считаем рассказать о событии, ознаменовавшем год сближения Людовика XIV с маркизою Монтеспан Говорим о смерти герцогини Орлеанской Генриэтты Английской. Несмотря ни на прежние обиды от Людовика, ни на равнодушие, которым он отвечал на ее любовь, несмотря, наконец, на свои частые любовные интриги с другими, Генриэтта не переставала любить неблагодарного.

Дружба, которую он питал к ней, отдавая должную справедливость ее уму и доброму сердцу, была — хотя и слабым, но все же — вознаграждением за минувшие огорчения. Как добрый друг, Генриэтта для Людовика была готова на всевозможные услуги, даже на самопожертвование. Получив от Помпонна, своего посланника в Голландии, известие о тайном союзе, заключенном этой республикой с Испанией и Австрией, Людовик, опасаясь, чтобы и Англия не присоединилась к ним, обратился с просьбою к Генриэтте секретно повидаться с ее братом Карлом II, королем английским, и употребить все от нее зависящие средства и родственное свое влияние для отклонения короля от союза, столь опасного для Франции.

Генриэтта с восторгом согласилась взяться за это важное дипломатическое поручение и успешно его исполнила. В этом деле ей много содействовала сопровождавшая ее в Англию девица Керуаль, будущая фаворитка Карла, под именем герцогини Портсмут игравшая важную роль в истории его жалкого царствования. Сравнивая себя с Береникой, царицей иудейской, а Людовика с Титом-цезарем, она поручила написать на эту тему трагедию, сперва Корнелю, а потом счастливому его сопернику Расину.

Весь сюжет этой пьесы состоит в том, что Тит, влюбленный в Беренику, колеблется между чувствами долга и страстной любви к своей пленнице. Первые велят ему отпустить ее в Иудею, вторые — оставить красавицу в Риме и самому сделаться ее пленником. И Корнель, и Расин, каждый по-своему, не могли ничего выработать из такого ничтожного сюжета: Беренику представляли в театре в присутствии короля: Она умерла 30 июня года, скоропостижно, умерла — отравленная!

По предписанию докторов она ежедневно пила цикорную воду, сохранявшуюся у нее в комнате в особом шкафу, ключ от которого был постоянно при ней. Утром 30 июня Генриэтта выпила свое лекарство и тотчас же почувствовала невыносимую боль в груди и в желудке; несмотря на оказанную ей помощь, она скончалась к полудню, а к вечеру тело ее уже разложилось до крайней степени.

В ту же ночь Людовик, призвав к себе метрдотеля покойной герцогини Мореля, сам учинил ему допрос, дав обещание пощадить ему жизнь, если только он чистосердечно сознается во всем. Яд был прислан из Рима, высланным туда кавалером де Лоррень, фаворитом… нет, вернее, любовницею герцога Орлеанского.

Гнусный этот гермафродит не заслуживает имени мужчины. Верный своему слову, Людовик XIV помиловал Мореля; сообщники его бежали, герцог Орлеанский скоро утешился, и все пошло обычным чередом, как будто Генриэтты Английской никогда и не существовало на земле… Память о ней сохраняется, впрочем, в потомстве, благодаря надгробному слову, произнесенному над ее прахом славным Боссюэтом.

Бессмертный вития словом своим обессмертил Генриэтту Английскую. Итак, бывшая соперница и ненавистница ла Вальер сошла в могилу; вскоре за нею последовала и фаворитка, похоронившая себя заживо в стенах монастыря Шальо… Маркиза Монтеспан могла беспрепятственно шествовать к своей цели и достигла ее: Жорж Данден и Мнимый рогоносец Le Cocu imagi-naire написаны им глумления ради над обманываемыми мужьями вообще, а маркизом Монтеспан в особенности. Достойный внук своего деда Генриха IV король, позабыв всякое приличие, занял при своей новой фаворитке бессменный пост ординарца… скажем более — превратился в ее лакея.

Маркиза переехала в Лувр, и, когда пришло ей время разрешиться от бремени, ее камеристка отправилась в карете за знаменитым акушером Клеманом, которого и привезла во дворец с завязанными глазами. Клемана ввели в спальню, в которой у постели роженицы находился сам король. Не узнав Людовика, акушер попросил у него чего-нибудь поесть и выпить. За отсутствием прислуги Людовик XIV своеручно достал из буфета хлеб, банку варенья и бутылку вина; потчевал Клемана и по его настоянию сам осушил рюмку за благополучное разрешение от бремени своей возлюбленной… Роды были трудные; король во все время не отходил от маркизы, скрываясь за драпировкой постели.

Когда акушер, исполнив свою обязанность, поздравил родильницу с сыном, ему опять завязали глаза, вручили кошелек с сотней червонцев и с прежними предосторожностями отвезли домой. Его величество ликовал, торжествовала маркиза… Плакали только две женщины, отыскивая в молитве утешения в их скорби: Избегая в нашем труде по мере возможности скандалезных подробностей, мы рассмотрим отношения Людовика XIV к маркизе Монтеспан с точки зрения влияния этой фаворитки на дела государственные, на быт придворный и на изящные искусства.

Ла Вальер любила в Людовике человека; маркиза Монтеспан — короля; первую ослепляли праздники, блеск и роскошь; вторая, напротив, подобно мифологической Семеле, требовала от своего Юпитера величия олимпийского; ла Вальер любила бескорыстно; маркиза Монтеспан эксплуатировала любовь короля. Братцу своему герцогу де Вивонь она выхлопотала титул маршала и главного начальника морских и сухопутных сил королевства. Маркиза сумела охладить короля к Кольберу и к Помпонну и вывела в люди Лувуа.

Раззолоченные чертоги версальского дворца, украшенные картинами ле Брена, Миньяра, Жувенеля, Гуасса и Одрана, статуями, изваянными Жирардоном, Марси и Пюже, были обмеблированы произведениями Буля, гениального мозаиста, давшего свое имя мебели высокой наборной работы, ценимой знатоками чуть не на вес золота.

Всем этим художникам покровительствовала маркиза Монтеспан; ее покровительство — надобно отдать ей справедливость — много способствовало успехам изящных искусств во Франции, но не дешево обходились эти успехи государству.

Как проводили время в Версале? На этот вопрос находим ответ в письмах госпожи де Севинье, и вот что говорит она об одной из суббот, бывших jours-fixes при дворе Людовика XIV:. В субботу вместе с семейством Виллар я была в Версале. К семи часам в эти чудные чертоги прибыли: Красота маркизы, говоря без шуток, поразительна.

Она одета вся в кружева; прическа ее состоит из мелких букель, ниспадающих по вискам, на голове черные ленты, на шее жемчуги, на руках бриллиантовые браслеты… словом — красота торжествующая, которою восхищаются все посланники. Эти собрания самого блестящего общества продолжаются с трех до шести часов пополудни; в случае прибытия депеш король на минуту удаляется для их чтения, потом возвращается к гостям; слушает музыку; удостоивает разговором некоторых дам; в шесть часов прекращает игру.

Наименьшие ставки — наибольшие от до луидоров; говорят без умолку, и предмет говора постоянно один и тот же: В шесть часов катанье в колясках, в котором участвуют король, госпожа де Монтеспан, госпожа де Тианж и г.

Коляски эти устроены так, что едущие не видят друг друга, будучи обращены лицами в одну сторону. Затем весь двор расходится кому куда вздумается; кто катается в гондолах, на прудах; занимаются музыкой; в десять часов спектакль. В полночь полунощничают on fait la media noche. Маркиза Монтеспан, как женщина умная и высокообразованная, покровительствовала всем писателям, прославившим царствование Людовика XIV, в особенности же Мольеру и Лафонтену.

За это, но единственно за это одно, женщина эта заслуживает признательность потомства. Опять приходится выводить параллель между нею и ла Вальер. Последняя на апогее своего могущества, окруженная льстецами, неизменно оставалась фавориткою; маркиза Монтеспан попала прямо в королевы — правда, не венчанная, но превосходившая могуществом настоящую королеву, забытую, презренную королем Марию Терезию.

Людовика она обирала без зазрения совести. По ее настоянию он выдал семейству Мортемар для уплаты долгов ливров да сверх того ливров герцогу Вивонь при его женитьбе на дочери Кольбера. Ла Вальер, томимая душевной скорбью в своем добровольном заточении, опасно занемогла. Людовик не столько по чувству любви или жалости, сколько для очистки совести навестил страдалицу и выразил ей свое участие.

Мертвящим холодом веяло от этого участия; не слышно было в нем ни единого задушевного слова. Точно с тем же бесстрастием король преклонился бы пред бывшей своей фавориткой, если бы она лежала в гробу.

Не утешение принес он страдалице, только окончательно разбил ее сердце и погасил в нем последнюю искру надежды на сближение! Да и какое оно могло быть, когда король был с головы до ног опутан сетями милого семейства Мортемар?

Страдая недугом телесным, ла Вальер выздоравливала душою: Просветленная, чистая душою встала она с одра болезни, с твердой решимостью посвятить себя Богу и постричься в монахини строгого ордена кармелиток. Плодом этой решимости была книга, написанная герцогинею под заглавием Размышления о милосердии Божием Reflexions sur la misericorde de Dieu.

О намерении своем она сообщила старому маршалу де Белльфону, который вполне его одобрил. Детей своих, сына и дочь, герцогиня решила отдать на попечение их отца, короля, а кроме детей — что же могло привязывать несчастную к жизни? Чтобы достойно оценить самопожертвование, на которое отваживалась ла Вальер, надобно иметь понятие о неумолимом уставе, которому был подчинен орден кармелиток.

Пост строжайший, а три дня в неделю совершенное воздержание от пищи; отдых не свыше четырех часов времени; облачение из грубой материи; отсутствие обуви; хождение за больными; погребение усопших — хотя бы от моровой язвы — и постоянные молитвы, бдения и стояния ради умерщвления плоти и просвещения духа… Таковы были обязанности кармелиток!

Следующее письмо герцогини ла Вальер к маршалу Белльфону всего лучше может ознакомить читателя с тем настроением духа, с которым она решалась отречься от мира, со всеми его заботами и тревогами, в сущности, пустыми и суетными.

Вы удивитесь, узнав от других о случаях касательно удаления моего в кармелитский монастырь. Десять или двенадцать дней говорят об этом, но я еще ничего решительного не предпринимала. Затруднений тьма на каждом шагу; время тянется неимоверно долго, а я жду не дождусь роковой минуты. Приходится просить государя, а вы знаете, как это мне тяжело; свет против моего намерения, но я на это не жалуюсь: Два месяца колебалась ла Вальер и наконец положила решение неизменное.

Она просила Людовика XIV дать ей свое согласие на поступление ее в монастырь. Если бы Расин, вместо своих древних героев, взглянул на ла Вальер и на короля — вот где он мог бы найти богатый сюжет для трагедии не классической, правда, но зато выхваченной живьем из действительности.

Бедная, отставная фаворитка шла к бывшему своему возлюбленному и властелину за своим собственным смертным приговором, долженствовавшим навсегда отделить ее от мира, похороненную заживо в стенах монастыря. Она шла с надеждою, что Людовик скажет хоть одно слово против предпринятого ею намерения; она ждала этого слова, которое должно было помирить ее с жизнию — и не дождалась.

Король очень равнодушно отвечал герцогине, что мысль идти в монастырь — мысль благая, отклонять от которой было бы даже грешно… Так последняя нить была порвана! Кающаяся грешница ла Вальер от короля отправилась к его супруге и в присутствии всего двора на коленях просила у нее прощения за свои минувшие грехи, за свое прошедшее счастие… каялась в своем блаженстве!

Пал с ее головы венок, сплетенный из роз и мирт, пряди волнистых кудрей пали под ножницами, и белое покрывало осенило голову, в которой утихли грешные мысли, угасли желания и надежды…. А Людовик XIV этим временем блаженствовал в объятиях госпожи Монтеспан и тешился забавными россказнями ее остроумных и злоязычных сестриц. Прежде нежели мы поговорим о его препровождении времени в этом — приятном собеседничестве, скажем последнее слово о ла Вальер.

Сестра милосердия Луиза подчинилась безропотно строгому уставу ордена кармелиток и, отрешась от света, посвятила всю свою жизнь до последней минуты добрым делам, хождению за больными и молитве.

Ее жизнь в монастыре могла назваться примерною. Она не скрывала ни от кого заблуждений молодости и припоминала минувшее с полным сознанием ничтожества жизни. Вольтер, неумолимый бич ханжества и лицемерия, отдал должную справедливость сестре Луизе. Она была монахинею в Париже и пребыла ею неизменно: Тридцать пять лет прожила она таким образом — Она скончалась 7 июня года, за пять лет до кончины Людовика XIV, примирившись со своими врагами и в самой искренней дружбе с госпожою Монтеспан, своею бывшею соперницею, в свою очередь свергнутою госпожою Ментенон.

Госпожа де Монтеспан, как мы говорили, достигла апогея могущества, пользуясь благосклонностью короля вместе со своими сестрами: Людовик XIV не стеснялся и, любя одну грацию, не хотел обижать остальных двух. Старший сын герцог Мэн род.

По повелению Ришелье он вместе с женою своей был заточен в крепость Ниор, в которой 27 ноября года родилась у них дочь Франциска. По повелению кардинала она была крещена по обряду католическому.

Восприемниками ее были герцог Ла Рошфуко, губернатор Пуату и графиня де Нейльян, супруга коменданта крепости Ниор. Тетка Франциски маркиза де Вильет, кальвинистка, взяв ее к себе, хотела воспитать в правилах кальвинизма, но девочка была у нее отнята и возвращена отцу, переведенному в новую тюрьму Шато-Тромнетт. Воспитание семилетней Франциски было строгое, отчасти педантическое; мать читала ей постоянно Библию и жизнеописание великих людей Плутарха, в переводе Амиота.

Отец вскоре умер, оставив жену и дочь в крайней нищете. С великим трудом они возвратились на родину во Францию, где их приютила маркиза де Вильет, возобновившая попытки обратить свою племянницу в кальвинизм.

В это дело вмешалась Анна Австрийская и, отдав Франциску другой ее тетке, госпоже де Нейльян, приказала поместить ее в женский монастырь улицы Сен-Жак. Потеряв мать, пятнадцатилетняя Франциска возвратилась к госпоже де Нейльян, которая начала вывозить ее в свет, именно в собрание кальвинистов в квартале Марэ.

Здесь Франциска встретила кавалера Мере, о котором сохраняла воспоминание всю свою жизнь. Мере, ловкий, остроумный, превосходно образованный, приятель Ниноны Ланкло, Скаррона и один из корифеев кружка фрондеров, ввел молодую индианку [22] в гостиную Ниноны, вскоре тесно сблизившуюся с будущей маркизой Ментенон. Расслабленный телом, но бодрый духом, здоровый умом, Скаррон был солнцем той сферы, в которой, как звезды первой величины, блистали многие поэты и остроумцы того времени.

Неистощимо-веселый, даже среди невыносимых физических страданий, Скаррон щедрою рукою сыпал шутки, остроты, экспромты; собеседники ловили каждое его слово и наслаждались чтением этой живой книги в ветхом, исковерканном переплете. Злые языки поговаривали, будто молодая Франциска была нечувствительна к нежным заискиваниям Вилларсо, с которым будто бы имела свидания у Ниноны Ланкло… Мудреного ничего нет, но Скаррон, как человек рассудительный, и не требовал от своей жены безукоризненной верности; ему была нужна не жена, а сестра милосердия, и Франциска исполняла ее тяжкие обязанности с терпением и истинно родственной заботливостью.

Десять лет прожила она со своим мужем, скончавшимся в году и не оставившим ей в наследство ничего, кроме известного доныне своего имени. Ей представлялись выгодные партии, но она, по совету Ниноны Ланкло, предпочитала бедную независимость богатой неволе. Не надеясь на протекцию сестер Мортемар, вдова Скаррон решилась искать места компаньонки на отъезд и имела виды на поступление в эту должность к герцогине Немурской, которая уезжала в Португалию.

На людей особенно рассчитывать нечего: Королю она до того надоедала частыми прошениями, что он однажды сказал в приемной:. Под этим именем она разумела маркизу де Монтеспан.

Фаворитка допустила ее до своего лицезрения; попросила за нее у короля, и Людовик XIV пожаловал горемычной вдовице пенсию в пистолей. При появлении вдовы Скаррон в дворцовой приемной, пришедшей благодарить короля за его милость, Людовик сказал ей несколько любезных слов, причисляя себя к ее друзьям.

Пенсия сама по себе, но король, награждая вдову Скаррон, имел в виду дать ей должность, которая, по его мнению, была самая подходящая к ее способностям; именно он хотел поручить ей воспитание сына и дочери побочных своих детей от госпожи Монтеспан.

Предложение вдове Скаррон сделано было через герцога Вивонь, и отказа, конечно, не воспоследовало. Воспитательный дом побочных детей короля, находившийся на улице Вожирар, был для вдовы Скаррон преддверием ко дворцу королевскому; но прежде нежели она более или менее нечистыми путями достигла цели своих властолюбивых желаний, она в течение пяти-шести лет играла весьма жалкую роль, нянчась с королевскими деточками.

Вот подлинные ее признания о том образе жизни, который она вела в уединенном доме на улице Вожирар:. Кормилицы из опасения, чтобы у них не портилось молоко, ни к чему не прикладывали рук. Вот оно, геройское усердие; вдова Скаррон служила верой и правдой, проливая кровь, если не за отечество, то за королевских детей. Однажды король пожелал их видеть у себя в Версале, куда они прибыли со своими кормилицами и воспитательницею, которая осталась в приемной, даже в прихожей.

По крайней мере, судя по ее заботливости о них и попечениях, она, вероятно, их мать. Этот последний наивный ответ рассмешил короля до слез. Дети подрастали и с рук кормилиц перешли на попечение вдовы Скаррон, которая и в этом случае отличилась своим усердием, за что выдаваемая ей пенсия была увеличена до пистолей. Госпожа Монтеспан осыпала ее своими милостями; король покуда особенной ласки не оказывал, смотря на нее как на охотницу поумничать и на педантку.

По совету докторов маленький герцог Мэн для излечения от сведенной ноги должен был ехать в Антверпен в сопровождении вдовы Скаррон; на следующий год он пользовался водами в Баньере. Во время обоих путешествий вдова Скаррон вела переписку с госпожою Монтеспан. Из писем гувернантки явствует, что она добивалась подняться во мнении короля, о чем и умоляла свою высокую покровительницу.

Фаворитка, не допуская мысли, чтобы ничтожество, подобное вдове Скаррон, могло когда-нибудь встать ей поперек дороги, просила за нее Людовика XIV, аттестуя ее с самой выгодной стороны. Следствием этого ходатайства было расположение короля, которое он не замедлил доказать вдове Скаррон по ее возвращении из чужих краев. Беседуя с герцогом Мэн, весьма довольный умными его ответами, король выразил любезному своему сыну совершенное свое удовольствие. Эти десять тысяч были основой будущих успехов вдовы Скаррон.

Вскоре после того госпожа Монтеспан поместила ее в своем отеле, дав хорошее жалованье, но обращаясь с нею с самым оскорбительным пренебрежением. У фаворитки появилась какая-то антипатия к гувернантке сына; психолог назвал бы эту антипатию — предчувствием.

Несколько раз госпожа Монтеспан жаловалась королю на вдову Скаррон, на что он равнодушно отвечал:. Но по какому-то роковому предопределению фаворитка не прогоняла будущую свою наместницу.

Владычество маркизы Монтеспан длилось шестнадцать лет — , и этот период небезынтересно проследить погодно, взвесить, сколько добра и зла эта женщина принесла Франции. Война с Голландией вооружила против Людовика XIV Германию, Испанию и Лотарингию; Великобритания колебалась между выбором к сохранению союза с Францией или преступлением к коалиции против нее. Во время этой борьбы с Европою маркиза Монтеспан, пользуясь влиянием своим на короля, убеждала его принимать личное участие во всех военных действиях, и его пример увлекал все дворянство и всю знать.

По возвращении на зиму с театра войны король потешался праздниками в Версале. Фаворитке удалось охладить расположение Людовика к Кольберу и поставить во главе государственного управления Лувуа и ле Теллье; на украшения версальского дворца и его садов расходовались баснословные суммы.

На одном из спектаклей дворцового театра был представлен Амфитрион, комедия Мольера, в которой под маскою Юпитера нетрудно было узнать короля, а под маскою Алкмены его фаворитку.

Людовик XIV тогда вел действительно образ жизни, напоминавший веселое житье олимпийского царя богов. Маркиза Монтеспан была Юноною; ее сестры и многие из придворных дам и девиц были нимфами и полубогинями, которых удостаивал ласками своими версальский Юпитер. Супруга принца Субиз гордилась тем, что новорожденный сын ее похож на Людовика XIV; за нею ласками короля пользовалась госпожа де Людр, немножко косноязычная, но очень приятная особа. На придворном балу какой-то наушник намекнул королеве Марии Терезии о благосклонности короля к этой красавице.

Следовавшая затем связь короля с графинею Граммон была расстроена фавориткою, убедившею Людовика, что графиня отчаянная янсенистка. Бросив ее, король утешился девицею Гедами, побочной дочерью герцога Ангиенского, молоденькою красавицею, едва вышедшею из лет отрочества… Наконец, в году Людовик сблизился с девицею де Фонтанж.

Подобно ла Вальер, фрейлина герцогини Орлеанской, Ангелика де Скорайлль де Рувилль-Фонтанж, родившаяся в году, была дочерью небогатого руэргского дворянина. Безукоризненная красавица, белокурая, с прелестными голубыми глазами, девица Фонтанж пленила короля молодостью, свежестью, но уж никак не умом, весьма ограниченным. При первой встрече с нею Людовика маркиза Монтеспан сама обратила на нее его внимание, назвав девицу Фонтанж прекрасной статуей.

Триста тысяч ливров покорили ее сердце обладателю Франции. Как бы в вознаграждение маркизы Монтеспан, окончательно уволенной от звания фаворитки, король предложил ей титул герцогини, пожалованный и девице Фонтанж вместе с 1 ливров ежегодного содержания.

Герцогская корона им нужна, чтобы приблизиться к вам… Я, по моим родовым правам, выше их и не утратила бы моей знатности, даже если бы не имела счастия вам нравиться. Двор, недавно раболепствовавший пред маркизою Монтеспан, теперь склонился в лрах пред герцогинею Фонтанж; воля ее, малейшая прихоть — была законом для всех, начиная с короля.

Она ввела в моду прическу, сохранившую ее имя от забвения в позднейшем потомстве. Как-то на охоте в лесах Фонтенбло красавица, носясь на коне, растрепала свою прическу и, чтобы поправить ее, обвязала голову лентой. Эта незатейливая куафюра очаровала короля, и он просил свою возлюбленную, чтобы она другой не носила. Примеру ее последовали все придворные дамы и девицы, и прическа a la Fontanges еще была в моде лет сорок тому назад.

Неизбежное последствие любви короля — беременность обезобразила прелестное личико красавицы: Прием короля, оказанный герцогине при ее появлении при дворе в интересном положении, дал ей понять, что прошло ее время. Всего благоразумнее с вашей стороны было бы, не дожидаясь удаления, удалиться самой, добровольно. В первом случае вы сбережете к себе некоторое уважение от людей, во втором — навлечете на себя только стыд. Однако же она удалилась в аббатство Шелль, где находилась аббатисою ее сестра; отсюда она переехала в аббатство Пор-Руайяль.

Трижды в неделю король присылал к ней герцога ла Фельяд справляться о ее здоровье, которое ухудшалось день ото дня. Здоровое телосложение и громкий голос новорожденной ввели в обман окружавших королеву, и они поспешили известить короля, что Бог дал ему сына, что весьма обрадовало Густава Адольфа.

Через несколько минут сестра его, принцесса Катерина, объявила ему, что новорожденный младенец — девочка; но это нимало не огорчило короля. Не того мнения была мать Христины и придворные дамы, на попечение которых был отдан ребенок. Следствием небрежного присмотра за девочкою были физические недостатки от частых падений и ушибов: Весною следующего, года Густав Адольф опять отправился в поход в Польшу.

И на этот раз успех увенчал его оружие славою, но, тяжело раненный, он хворал несколько месяцев. Во время этой болезни, будто в предчувствии своей кончины на поле брани, Густав Адольф, с согласия государственных штатов, утвердил Христину в правах престолонаследия. С этого же времени он начертал план ее воспитания, приличный более мальчику, нежели девочке; он сам на досуге репетировал с нею уроки.

При поездке своей в Кальмар он взял двухлетнюю Христину с собою. Комендант из опасения испугать девочку пушечными выстрелами спросил у Густава Адольфа, можно ли его салютовать обычной пальбой?

Со дня отречения Христины от престола истекло сорок три года. В этот период два государя — Карл X и Карл XI сменили один другого, прославив себя и оружие шведское войнами с Польшей, Россией и Бранденбургией и оставив по себе память опытных полководцев и мудрых правителей, не запятнавших себя ни связью с фаворитками, ни потворством временщикам.

Карл XI даже и законной своей супруге не давал лишней воли и терпеть не мог, чтобы она вмешивалась в государственные дела. Этот Александр Македонский Швеции знаком каждому из нас, русских, как противник Петра Великого, сперва победитель, потом побежденный; но мы знакомы с этой замечательной личностью только со стороны воинских подвигов.

Здесь мы займемся обзором личности Карла XII как человека. В XVIII столетии, при той эпидемической лихорадке сластолюбия, которой были одержимы, за немногими исключениями, все государи Европы, Карл XII мог назваться выродком, счастливым исключением из общего правила.

Он любил сравнивать себя с Александром Македонским; но всего ближе его можно было в нравственном отношении сравнить с древним Ахиллесом. По мифологическим сказаниям этот герой Троянской войны при появлении своем на свет был погружен своей матерью в волны Стикса, сделавшие тело неуязвимым, кроме пяток, за которые его держала мать при этом купании. Хотя и Карл XII под Полтавой был, подобно Ахиллесу, ранен в пятку, но мы сравнили его с героем древности в моральном смысле: Да, в тот век, в который Людовик XIV млел и таял в объятиях своих любовниц, в тот век, в который фаворитки разыгрывали роли королев над королями, нравственный урод, подобный Карлу XII, конечно, мог назваться феноменом, явлением необычайным.

Нет сомнения, что суровый климат Швеции не мог не иметь влияния как на тело, так и на душу Карла; влияние это, однако же, само по себе не могло выработать характера этого сурового. В детстве Карл обнаружил богатейшие умственные способности и вместе с ними непреодолимое упрямство. Когда ему было семь лет, его зачем-то выслали из королевского кабинета и не велели входить туда.

Карл, несмотря на запрещение, стучался в запретную дверь, потрясал замок и, видя, что все его усилия напрасны, с разбега ударился в дверь головой и окровавленный, без чувств упал на пол. Дверь, разумеется, отворили; маленького упрямца внесли в кабинет, и таким образом, так ли, иначе ли, но он поставил на своем. Эрик Бенцелиус впоследствии архиепископ упсальский был его наставником в богословии, в латинском языке и в древней истории.

Последнюю Карл предпочитал всем другим наукам, и любимейшим его автором был Квинт Курций. С жадностью читал будущий король Швеции повествования этого историка о походах Александра Великого, которого Карл решился взять себе за образец.

Кроме латинского языка, он хорошо знал немецкий и французский, но последнего терпеть не мог и не объяснялся на нем даже с посланниками. Карлу было пятнадцать лет, когда отец его скончался. Правительницей королевства до совершеннолетия юного короля назначена была его бабка Гедвига Элеонора. Однако же граф Пипер впоследствии любимец и первый министр Карла XII сумел отстранить ее от правительства, и Карл был объявлен самодержавным со всеми правами совершеннолетнего.

Первые два, три года король не только ничем не отличился в глазах народа, но навлек на себя всеобщее неудовольствие за свою страсть к медвежьей охоте, на которой проводил целые дни и ночи. Недальновидные и непрошеные судьи не скупились на укоризны конечно, заочно, шепотом и нравоучения, хотя забава Карла XII была вовсе не препровождением праздного времени, но приучала его к походной жизни со всеми ее неудобствами и лишениями.

Он до изнеможения, по пояс в снегу, бродил по лесам; целые часы бывал под дождем, на ветру; ломтем черствого хлеба утолял голод либо преодолевал его, почерпая в глубине своей высокой души бодрость и энергию. Прибавим к этому, что охота — дешевейшее из всех удовольствий, или, лучше сказать, удовольствие патриархальное, в котором Карл XII весьма справедливо находил гораздо более смысла, нежели в каком-нибудь бале, рауте или празднестве, поглощающем десятки тысяч риксдалеров, в сущности же, не стоящих и скиллинга.

Бал без женщин и без музыки немыслим, и потому мог ли Карл XII допустить подобное сочетание двух ему ненавистных элементов?

Имея в виду молодость и неопытность шведского короля, Фридрих IV, король датский, Август II, король польский, и Петр I, царь русский, составили союз с целью отнять у Швеции области, завоеванные дедом и отцом Карла XII, и ослабить влияние этого королевства на дела Европы, низведя его на линию державы второстепенной. Вторжение датчан в Гольштейн-Готторн, герцог которого был мужем сестры Карла XII, было первым актом великой северной войны, двадцать лет обагрявшей кровью Россию и Швецию.

Собрав свои превосходно дисциплинированные войска и посадив их на корабли, подкрепляемый голландской и английской эскадрами, Карл XII поплыл к берегам Дании и, сделав высадку на острове Зеланде, расположился здесь укрепленным лагерем.

Эта высадка замечательна тем, что король шведский первый ступил на датскую землю: Поход в Данию доставил Карлу XII случай выказать в полном блеске как свои военные дарования, так ровно и качества солдата, которыми он гордился более, нежели своей короной.

Требуя от своих воинов строгого исполнения обязанностей, он сам подавал им пример терпения и послушания. В лагере, с ружьем на плече, он сам исправлял должность часового; собственноручно бил сбор на барабане единственная музыка, приятная его слуху ; ел кашицу или похлебку из одного котелка с солдатами и вообще являл в себе разумное сочетание простоты солдата с величием царственным. Без орденов, без всяких внешних отличий Карл был заметен каждому из своих воинов по фигуре, по походке, по голосу.

Поярковая треуголка, надвинутая набекрень, грубого сукна синий мундир с желтым воротником и медными пуговицами, длинная шпага, лосинные штаны, ботфорты с огромными шпорами — таков был неизменный костюм короля-солдата.

Ходил он скоро, большими шагами, несколько стремительно и размашисто; речь его была отрывистая, но внятная, отчетливая; во время разговора он имел привычку обтягивать перчатки с огромными крагами или верхние края ботфортов или почесывать у себя за ухом и с затылка ерошить волосы.

Во взгляде его голубых прищуренных глаз было что-то холодное, неприветливое, но этот недостаток заглаживался приятной улыбкой, при случае переходившей в простодушный, но всегда продолжительный смех… Вообще веселость проявлялась в Карле XII какими-то вспышками, и всего чаще проявлялась она при таких обстоятельствах, при которых людям всего менее до смеху.

Карл смеялся в минуты опасности, и на поле сражения обыкновенно проявлялась его веселость. Со второй половины XVI века у поэтов и художников всех стран Западной Европы развилась страсть к сравнению королей и королев с олимпийскими богами и богинями.

Голодный рифмоплет, прикормленный объедками с дворцовой кухни, вменял себе в священную обязанность уподобить державного амфитриона Марсу, Аполлону или Юпитеру; супругу его — Минерве, Венере или Диане. Той же слабости были подвержены и художники.