Пушкин и Радищев П.Н. Сакулин

У нас вы можете скачать книгу Пушкин и Радищев П.Н. Сакулин в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

О том же, насколько Пушкин был подвержен чужим влияниям, говорит целый ряд его произведений. Это и набросок — громко именуемый пушкинистами романом объемом в 10 страниц! Но и гораздо более значительные произведения Пушкина на поверку оказываются не совсем самостоятельными, а во многом наследующими крупные вещи более ранних авторов.

Можно сказать, что пушкинские поэмы являют собой частный случай указанных произведений — гораздо более пространных как по форме, так и по содержанию. В чрезвычайно интересной, честной и полезной книге А.

Евгений Абрамович просто разнес в пух и прах труд своего гениального друга: Онегин развит не глубоко. Татьяна не имеет особенности. Точности и контекста ради мы отыскали отмеченные Мадорским суждения Вильгельма Кюхельбекера.

Высказывание от года: Стихи тут необычайной легкости, прелести и отчетливости. Содержание, разумеется, вздор; создание ничтожно, глубины никакой. Лучшая песнь, по-моему, шестая: Итак, с одной стороны — и, как видим, не от последних людей — упрёки в подражательности, пустоте и вздорности содержания; с другой — всеобщий восторг от формальной красоты, убеждённость в априорной гениальности. Но все эти противоречия суть звенья единого целого!

И если сложить их воедино — станет отчётливо видна природа пушкинского гения. Но влияние это таково, что в результате получилось совершенно оригинальное авторское произведение. Чрезвычайно яркое, как и вся пушкинская поэзия. А вот что касается содержательной пустоты при блеске формы, то всё дело в том, что у Пушкина, как правило, форма и является содержанием. Благодаря идее чистой красоты, она сверкает подобно солнцу.

Любви, надежды, тихой славы Недолго нежил нас обман, Исчезли юные забавы, Как сон, как утренний туман; Но в нас горит еще желанье, Под гнетом власти роковой Нетерпеливою душой Отчизны внемлем призыванье. Мы ждем с томленьем упованья Минуты вольности святой, Как ждет любовник молодой Минуты верного свиданья. Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы, Мой друг, отчизне посвятим Души прекрасные порывы! Воспринимая их, даже не вдумываешься в смысл, содержание — подобно солнечным лучам они самостоятельно впитываются в кожу.

По той причине, что просто красивы — слог истинно чудесный — и для воздействия на читателя они не требуют никакого дополнительного смысла. Они легки, воздушны, солнечны, а если их нагрузить ещё и глубокомысленным содержанием, тогда они вмиг утратят изначальную лёгкость, воздушность, солнечность. Пушкин является жрецом солнечного бога Аполлона, жрецом идеи чистой красоты. Сущность этой идеи предполагает служение идеалу не этическому, а эстетическому.

Этические идеи в его поэзии — служения людям, отчизне, добру и справедливости — необходимость, служащая для усиления красоты, ибо чистая красота не может включать в себя деструктивных, дисгармоничных моментов.

Но необходимость эта ситуативная, подчинённая — никак не самодовлеющая. Лучший русской поэт всех времён есть представитель бога Солнца, и, следовательно, сам бог и сам Солнце. В этом его сила, в этом его слабость: На сии вопросы вряд ли бы мог он сам отвечать удовлетворительно. Влияние его было ничтожно. Все прочли его книгу и забыли ее, несмотря на то, что в ней есть несколько благоразумных мыслей, несколько благонамеренных предположений, которые не имели никакой нужды быть облечены в бранчивые и напыщенные выражения и незаконно тиснуты в станках тайной типографии, с примесью пошлого и преступного пустословия.

Они принесли бы истинную пользу, будучи представлены с большей искренностию и благоволением; ибо нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви. А как же иначе — если пишешь о предметах, которые не входят в твою природу, и о которых ты не имеешь чувствования?

Здесь необходим другой свет, другое солнце, не Аполлон. И жертва, соответственно, другая. Тебе, источнику всех благ, приносится сия жертва. Ты един даешь крепость, когда естество трепещет, содрогается. Се глас отчий, взывающий к себе свое чадо. Ты жизнь мне дал. Тебе ее и возвращаю: Не фимиам божеству воскуривается, но собственная жизнь кладётся на жертвенник. Именно так следует ставить вопрос для того, чтобы понять значение книги Радищева.

Что это за книга? Пушкин нашёл в ней не более, чем разрозненные записки, в которых изложены мысли безо всякой связи и порядка. И опять-таки данное суждение говорит не о книге, а о том, кто высказывается. Собственно о книге оно вообще ничего не говорит, ибо совершенно не соответствует правде.

Зато о говорящем… мы узнаём, что представление Пушкина относительно формы находилось ещё на той стадии, когда связной и цельной считалась книга с чётко разработанным сюжетом и фабулой, с плавным изложением мыслей.

Нечто скучно-убаюкивающее в дальней дороге. А тут — сплошные скачки и перепады в мыслях и в тематике — засни попробуй! Таким образом, глядя с высоты сегодняшнего дня, можно сказать, что Радищев по отношению к Пушкину — это модернист намного опередивший своё время.

Поэта вводит в заблуждение тот момент, что внешне это как бы размышления в пути. А ему-то как раз как бы и понадобилось что-то скучное в дорогу: В тюрьме и в путешествии всякая книга есть божий дар, и та, которую не решитесь вы и раскрыть, возвращаясь из Английского клоба или собираясь на бал, покажется вам занимательна, как арабская сказка, если попадется вам в каземате или в поспешном дилижансе.

Книгу занимательную вы проглотите слишком скоро, она слишком врежется в вашу память и воображение; перечесть ее уже невозможно. Книга скучная, напротив, читается с расстановкою, с отдохновением — оставляет вам способность позабыться, мечтать; опомнившись, вы опять за нее принимаетесь, перечитываете места, вами пропущенные без внимания etc.

И не замечая того, ошибается в объекте. Быть может, книга Карамзина — огромная по объёму, содержащая в себе классическое описание путешествия с попутными размышлениями — и соответствует такому определению. Но только не книга Радищева. Во-первых, она невелика по объёму, во-вторых, экспрессивность и напряжённость, резкая смена тем ни в коей мере не позволит заинтересованному читателю скучать, позёвывая и предаваясь праздным мечтам. Но это ведь когда читатель заинтересован, то есть настроен на соответствующую волну, подготовлен.

Только в этом случае читатель вместо беспорядочных мыслей сможет прочувствовать внутреннюю спаянность авторских переживаний, уловить всё напряжение внутренней интриги, которая строится на взаимоотношениях субъекта и объекта, где субъект — путешественник, объект — внешний мир.

И тогда рваные — синкопированные — ритмы радищевского повествования в восприятии читателя обретут присущую им стройность и целостность. Лежа в кибитке, мысли мои обращены были в неизмеримость мира. Отделяяся душевно от земли, казалося мне, что удары кибиточные были для меня легче. Но для чего это делал Радищев? Быть может, и в этом есть свой скрытый смысл? Архаический слог — признак высокого штиля — используется Радищевым для выхода из пространства обыденной повседневности, для придания словам своим профетической силы, восходящей к библейским пророкам.

Нельзя не учитывать, что своим произведением Радищев преследует цели не только литературно-художественные, оно выходит далеко за пределы собственно литературы. В то же время это не просто документально-философская книга, как то думал Пушкин: Почто писал ты закон твой для варваров? Они, крестяся во имя твое, кровавые приносят жертвы злобе. Почто ты для них мягкосерд был? Вместо обещания будущия казни, усугубил бы казнь настоящую и, совесть возжигая по мере злодеяния, не дал бы им покоя денно-ночно, доколь страданием своим не загладят все злое, еже сотворили.

Дабы насладиться роскошеством слога приведём обстоятельную цитату: Обращенный сам в себя и чувствуя глубоко вкоренившуяся скуку в душе моей, от насыщающего скоро единообразия происходящую, я долг отдал естеству и, рот разинув до ушей, зевнул во всю мочь. Все вняли чувствованию души моей. Мало того, радищевская книга распространялась в списках. На вторую половину — годов приходится еще 9 списков [50]. Батюшков, собиравшийся писать о Радищеве статью [51] В конце двадцатых годов по просьбе Вяземского, приятель Батюшкова и Гнедича, старший сын писателя, Н.

Радищев составил для него краткую биографию отца [52]. Возможно, причины отклонения пушкинской статьи были у министра несколько иными. Комментируя вердикт министра, В. Вацуро не только указал на одну из причин запрещения пушкинской статьи, но и дал определение ее основной направленности.

О ней уже сто с лишним лет не утихают споры. Первый публикатор статьи, издатель первого научного собрания сочинений Пушкина, П. Так были заданы две основные тенденции в осмыслении пушкинской статьи о Радищеве. У начала третьей, как бы примиряющей две других, стоял В. Он, а позже и С. Венгеров, усматривал в статье Пушкина эзопов язык, с помощью которого автор пытался привлечь внимание к судьбе одиозного для властей Радищева [59].

Эти тенденции определили восприятие пушкинской статьи и в XX столетии. Иной тональности в подобной характеристике пушкинской статьи придерживался В. Пугачев также видел в статье Пушкина выражение его неприятия антидворянских настроений Радищева и расценивал ее как заявление политической программы поэта, оформившейся у него в тридцатые годы [62]. Нашлись сторонники и точки зрения Якушкина. Один из них, Н. Таков спектр основных воззрений на пушкинскую статью, изначально сформировавшийся еще при ее первой публикации.

Но в последние годы в оценках статьи появились новые, не встречавшиеся ранее, нюансы. Аникин в книге о социально-экономических мотивах Пушкина, заявлял: Такого рода замечания привлекают внимание к весьма примечательной особенности некоторых пушкинских статей последних лет. Впервые на нее указал, кажется, Д. Подобные наблюдения свойственны и другим читателям, исследователям Пушкина. Левкович цитирует признание, которым Пушкин завершает свою статью о Байроне: Блеск его предков и почести, которые наследовал он от них, возвышали поэта: За цитатой следует резюме.

Подобные примеры нетрудно умножить. Остановимся еще на одном. Здесь не время разбираться в разнообразных причинах этого явления, но трудно обойти вниманием уместные в данной ситуации слова А.

Его убило отсутствие воздуха. В трагической биографии Радищева просматривалась собственно пушкинская, и для автора она была не менее важна, чем радищевская. Вероятно, именно потому автор, вопреки обыкновению, оказался не точен в биографических подробностях своего героя, что вызвало резко негативную реакцию младшего сына писателя, П.

Его возмущенные замечания чаще всего обращены к тем реалиям статьи, где авторская самохарактеристика довлеет себе. Так, например, критик Пушкина опровергает его мнение об увлечении молодым Радищевым философией Гельвеция. Но строки о философе обретают в статье двойной адрес. Радищев в стремлении защитить отца, пишет противу Пушкина: Но пушкинский текст о масонах свидетельствует не столько о Радищеве, сколько о духовной атмосфере, формировавшей молодого поэта.

Мы еще застали несколько стариков, принадлежавших этому полуполитическому, полурелигиозному обществу. Странная смесь мистической набожности и философического вольнодумства, бескорыстная любовь к просвещению, практическая филантропия ярко отличали их от поколения, которому они принадлежали. Подобно химическому катализатору Радищев проявляет мысль Пушкина, а если говорить без обиняков —отсутствие таковой.

Если же попытаться установить гражданскую позицию Пушкина, то исходя из его статей о Радищеве, — вместо всякого подобия сочувствия, сопереживания, — это будет позиция поверхностного стороннего наблюдателя. Пушкин многогранен и многолик, а потому из частного случая двух статей нельзя сходу делать обобщающих выводов. В то же время, в каждой грани собственного творчества так или иначе отражается Я художника, следовательно, и в данном случае мы можем зреть многоговорящую информацию если не о предмете исследования, то о самом авторе.

Особенно показательны в этом смысле следующие пушкинские рассуждения:. Он есть истинный представитель полупросвещения. О том же, насколько Пушкин был подвержен чужим влияниям, говорит целый ряд его произведений.

Это и набросок — громко именуемый пушкинистами романом объемом в 10 страниц! Но и гораздо более значительные произведения Пушкина на поверку оказываются не совсем самостоятельными, а во многом наследующими крупные вещи более ранних авторов. Можно сказать, что пушкинские поэмы являют собой частный случай указанных произведений — гораздо более пространных как по форме, так и по содержанию. В чрезвычайно интересной, честной и полезной книге А.

Евгений Абрамович просто разнес в пух и прах труд своего гениального друга: Онегин развит не глубоко. Татьяна не имеет особенности. Точности и контекста ради мы отыскали отмеченные Мадорским суждения Вильгельма Кюхельбекера. Высказывание от года: Стихи тут необычайной легкости, прелести и отчетливости.

Содержание, разумеется, вздор; создание ничтожно, глубины никакой. Лучшая песнь, по-моему, шестая: Итак, с одной стороны — и, как видим, не от последних людей — упрёки в подражательности, пустоте и вздорности содержания; с другой — всеобщий восторг от формальной красоты, убеждённость в априорной гениальности. Но все эти противоречия суть звенья единого целого! И если сложить их воедино — станет отчётливо видна природа пушкинского гения.

Но влияние это таково, что в результате получилось совершенно оригинальное авторское произведение. Чрезвычайно яркое, как и вся пушкинская поэзия. А вот что касается содержательной пустоты при блеске формы, то всё дело в том, что у Пушкина, как правило, форма и является содержанием. Благодаря идее чистой красоты, она сверкает подобно солнцу. Пушкин является жрецом солнечного бога Аполлона, жрецом идеи чистой красоты. Сущность этой идеи предполагает служение идеалу не этическому, а эстетическому.

Этические идеи в его поэзии — служения людям, отчизне, добру и справедливости — необходимость, служащая для усиления красоты, ибо чистая красота не может включать в себя деструктивных, дисгармоничных моментов.

Но необходимость эта ситуативная, подчинённая — никак не самодовлеющая. Лучший русской поэт всех времён есть представитель бога Солнца, и, следовательно, сам бог и сам Солнце. В этом его сила, в этом его слабость: На сии вопросы вряд ли бы мог он сам отвечать удовлетворительно.

Влияние его было ничтожно. Все прочли его книгу и забыли ее, несмотря на то, что в ней есть несколько благоразумных мыслей, несколько благонамеренных предположений, которые не имели никакой нужды быть облечены в бранчивые и напыщенные выражения и незаконно тиснуты в станках тайной типографии, с примесью пошлого и преступного пустословия. Они принесли бы истинную пользу, будучи представлены с большей искренностию и благоволением; ибо нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви. Всё мимо, всё невпопад, всё словно в кривом зеркале.

А как же иначе — если пишешь о предметах, которые не входят в твою природу, и о которых ты не имеешь чувствования? Здесь необходим другой свет, другое солнце, не Аполлон.

И жертва, соответственно, другая. Тебе, источнику всех благ, приносится сия жертва. Ты един даешь крепость, когда естество трепещет, содрогается. Се глас отчий, взывающий к себе свое чадо. Ты жизнь мне дал. Тебе ее и возвращаю: Не фимиам божеству воскуривается, но собственная жизнь кладётся на жертвенник.

Именно так следует ставить вопрос для того, чтобы понять значение книги Радищева. Что это за книга? Пушкин нашёл в ней не более, чем разрозненные записки, в которых изложены мысли безо всякой связи и порядка.

И опять-таки данное суждение говорит не о книге, а о том, кто высказывается. Собственно о книге оно вообще ничего не говорит, ибо совершенно не соответствует правде. Зато о говорящем… мы узнаём, что представление Пушкина относительно формы находилось ещё на той стадии, когда связной и цельной считалась книга с чётко разработанным сюжетом и фабулой, с плавным изложением мыслей. Нечто скучно-убаюкивающее в дальней дороге. А тут — сплошные скачки и перепады в мыслях и в тематике — засни попробуй!

Таким образом, глядя с высоты сегодняшнего дня, можно сказать, что Радищев по отношению к Пушкину — это модернист намного опередивший своё время. Поэта вводит в заблуждение тот момент, что внешне это как бы размышления в пути. А ему-то как раз как бы и понадобилось что-то скучное в дорогу: В тюрьме и в путешествии всякая книга есть божий дар, и та, которую не решитесь вы и раскрыть, возвращаясь из Английского клоба или собираясь на бал, покажется вам занимательна, как арабская сказка, если попадется вам в каземате или в поспешном дилижансе.

Книгу занимательную вы проглотите слишком скоро, она слишком врежется в вашу память и воображение; перечесть ее уже невозможно. Книга скучная, напротив, читается с расстановкою, с отдохновением — оставляет вам способность позабыться, мечтать; опомнившись, вы опять за нее принимаетесь, перечитываете места, вами пропущенные без внимания etc. И не замечая того, ошибается в объекте. Быть может, книга Карамзина — огромная по объёму, содержащая в себе классическое описание путешествия с попутными размышлениями — и соответствует такому определению.

Но только не книга Радищева. Во-первых, она невелика по объёму, во-вторых, экспрессивность и напряжённость, резкая смена тем ни в коей мере не позволит заинтересованному читателю скучать, позёвывая и предаваясь праздным мечтам.

Но это ведь когда читатель заинтересован, то есть настроен на соответствующую волну, подготовлен. Только в этом случае читатель вместо беспорядочных мыслей сможет прочувствовать внутреннюю спаянность авторских переживаний, уловить всё напряжение внутренней интриги, которая строится на взаимоотношениях субъекта и объекта, где субъект — путешественник, объект — внешний мир.

И тогда рваные — синкопированные — ритмы радищевского повествования в восприятии читателя обретут присущую им стройность и целостность. Лежа в кибитке, мысли мои обращены были в неизмеримость мира. Отделяяся душевно от земли, казалося мне, что удары кибиточные были для меня легче. Приведённый отрывок, как видим, написан вполне современным языком.

Но то и дело Радищев переходит на гораздо более тяжеловесный стиль с использований множества церковнославянских архаизмов, что дало основание Пушкину говорить о варварском слоге. Но для чего это делал Радищев? Быть может, и в этом есть свой скрытый смысл? Архаический слог — признак высокого штиля — используется Радищевым для выхода из пространства обыденной повседневности, для придания словам своим профетической силы, восходящей к библейским пророкам.

Нельзя не учитывать, что своим произведением Радищев преследует цели не только литературно-художественные, оно выходит далеко за пределы собственно литературы.

В то же время это не просто документально-философская книга, как то думал Пушкин: Почто писал ты закон твой для варваров? Они, крестяся во имя твое, кровавые приносят жертвы злобе.